Я прошёл в первую комнату, где сидели самые маленькие — семилетки и восьмилетки. Они уставились на меня огромными глазами, как на чудо или на монстра.
— Здравствуйте, дети, — сказал я.
Они молчали. Некоторые опустили глаза.
— Ну же, отвечайте, — подсказал Тихон Савельевич. — «Здравствуйте, Андрей Петрович».
— Здравствуйте, Андрей Петрович, — пробубнили они хором, неуверенно.
— Вот и молодцы, — улыбнулся я. — Вы знаете, кто я?
— Барин, — ответил один мальчишка, щуплый, с белёсыми волосами.
— Я не барин. Я хозяин артели. Но для вас я просто Андрей Петрович. И я хочу, чтобы вы учились. Знаете, зачем?
Они мотнули головами.
— Чтобы выросли умными. Чтобы жили лучше, чем родители ваши. Чтобы не в грязи ковыряться, а дело настоящее делать. Будете стараться?
— Будем, — неуверенно ответили они.
— Тогда слушайте учителя. Он вас всему научит. А кто будет баловаться или лениться — пеняйте на себя. Я буду проверять. Понятно?
— Понятно, — чуть бодрее откликнулись они.
Я вышел, оставив Тихона Савельевича начинать урок. Зашёл во вторую комнату, где сидели старшие. Здесь дети были посерьёзнее, но также настороженные.
— Вы, — обратился я к ним, — уже не малыши. Вам по десять, одиннадцать, двенадцать лет. Вы понимаете, что здесь происходит?
Они переглянулись. Один парень, крепкий, с тёмными волосами, кивнул.
— Вы нас учить будете, Андрей Петрович.
— Правильно. И не просто учить. Я готовлю вас к настоящей работе. Через год-два лучшие из вас пойдут не в забой, а в подмастерья к Архипу, к Степану, к бригадирам. Будете получать в три раза больше, чем простой землекоп. Но для этого нужно работать. Головой. Здесь, в школе. Готовы?
— Готовы, — сказали они уже увереннее.
— Тогда слушайте Вениамина. Он вас всему научит, что нужно знать. И помните: это ваш шанс. Не упустите его.
Я вышел из школы, чувствуя странное удовлетворение. Да, это было начало. Всего лишь начало. Но правильное.
Я смотрел на них и чувствовал, как комок подступает к горлу.
За окном была тайга. Грязь, комары, тяжелый труд, суровые мужики с кистенями за пазухой. А здесь, за стеклом, в теплом срубе, пятьдесят маленьких человечков впервые в жизни видели букву «А».
Это было больше, чем золото. Больше, чем завод.
Я вышел на крыльцо. Степан стоял рядом, протирая пенсне.
— Ну как? — спросил он.
— Процесс пошел, Степан. Мы только что заложили фундамент, который переживет нас всех.
— Мужики все еще ворчат, — заметил он. — Говорят, баловство. Но детей привели всех. Пять копеек — аргумент железный.
— Пусть ворчат. Через год, когда их Васька или Петька прочитает им письмо из города или пересчитает сдачу в лавке, чтобы их не обманули, они по-другому запоют.
* * *
Первые недели были тяжёлыми. Дети не привыкли сидеть смирно, слушать, запоминать. Они вертелись, шушукались, отвлекались. Учителя жаловались, что половина класса не понимает даже простейших вещей, что приходится по десять раз повторять одно и то же.
Но постепенно дело пошло.
Тихон Савельевич оказался мастером своего дела. Он терпеливо, по буквам, учил малышей азбуке. «А» — аз, «Б» — буки, «В» — веди. Они повторяли за ним хором, выводили буквы на грифельных досках кривыми, неумелыми пальцами. Но учились.
Анна Григорьевна работала с девочками. Она не только учила их грамоте, но и манерам, опрятности. «Чистые руки, чистое лицо, — говорила она. — Иначе за парту не сядешь». Девчонки, поначалу дикие и грязные, начали умываться, причёсываться. Анна Григорьевна хвалила их, и они расцветали от похвалы.
Вениамин учил старших. Он был строже, требовательнее. Задавал сложные задачи, заставлял думать. Некоторые мальчишки ворчали, но он не уступал. «Хочешь быть мастером — работай головой. Не хочешь — иди в забой, там думать не надо». Это работало — никто не хотел в забой.
Отец Пимен приезжал раз в неделю, по воскресеньям. Учил Закону Божьему, рассказывал притчи, объяснял заповеди. Дети слушали его с благоговением — батюшка для них был фигурой почти святой.
Я заглядывал в школу регулярно, каждые несколько дней. Проверял, как идут дела, разговаривал с учителями, иногда — с детьми. Хвалил тех, кто старался, строго смотрел на тех, кто ленился.
Через месяц первые результаты стали заметны.
Малыши уже могли читать по слогам. «Ма-ма мы-ла ра-му». Коряво, медленно, но читали. Писали буквы — кривые, но узнаваемые.
Старшие начали решать простые задачи. «Если артель за день намывает два фунта песка, а в фунте десять золотников, сколько золотников они намоют за неделю?» Они морщили лбы, загибали пальцы, но решали.
Девочки научились писать своё имя. Анна Григорьевна учила их шить, вышивать простые узоры. «Это тоже учёба, — говорила она мне. — Развивает пальцы, внимание».
Родители начали меняться. Поначалу они ворчали, что дети «балду гоняют» вместо того, чтобы дома помогать. Но когда увидели, что дети приходят домой сытые, чистые, и даже могут что-то прочитать или посчитать — ворчание стихло.
Один из мужиков, тот самый рыжий бородач, подошёл ко мне как-то вечером.
— Андрей Петрович, прости, что тогда ворчал. Думал, блажь барская. А оно вон как… Сын мой, Ванька, уже читать начал. Вчера мне страницу из Псалтыря прочитал. Я аж прослезился. Он, видать, умнее меня будет.
— Будет, — согласился я. — Если будет стараться.
— Будет, я за него ручаюсь.
Такие разговоры стали случаться чаще. Люди видели, что школа — это не пустая затея, а реальная польза.
* * *
Михей поправлялся медленно, но верно. Каждый день я менял ему повязки, проверял температуру, следил за заживлением ран. Фрося ухаживала за ним не хуже сиделки — меняла бельё, поила отварами, кормила с ложечки, когда он был слишком слаб, чтобы держать её сам.
Я смотрел на эти перевязки, на окровавленные тряпки в тазу, на бледное лицо Михея, и в голове крутилась одна навязчивая мысль: нам просто повезло. Дико, невероятно повезло.
Случай с Михеем был не первым. До этого были другие травмы, менее серьёзные, но всё равно выбивавшие людей из работы. Порезы, которые гноились. Переломы, которые срастались криво. Простуды, перераставшие в воспаление лёгких. Дизентерия, которая косила целые бараки.
Смертность на