— Правильно делаешь. Пусть привыкают, что лечиться — это нормально.
На «Каменном логу» Тимофей держал всё под контролем. Строго, по-военному, но эффективно.
— Здесь порядок, Андрей Петрович. Кто болеет — сразу ко мне. Не жалуются.
— Отлично.
Система работала. Медицина на моих приисках перестала быть роскошью или случайностью. Она стала нормой.
* * *
Но лечить тело — это было полдела. Душа тоже болела.
Монотонность — страшная вещь. Люди зверели от неё. Начинались драки из-за ерунды, тайное пьянство, угрюмое молчание в бараках. Им нужна была отдушина.
— Степан, — сказал я как-то вечером, глядя на унылый осенний дождь за окном. — Нам нужно что-то придумать. Люди киснуть начинают. Тоска их ест. А где тоска — там и водка.
— Так ведь запрещено у нас пьянство, Андрей Петрович.
— Запрещено, а самогон в лесу гонят, я знаю. Игнат ловит, но всех не переловишь. Нужно дать им что-то другое. Радость какую-то.
И мы начали «культурную революцию».
Первым делом я привлек Вениамина, учителя.
— Веня, у тебя голос хороший, поставленный. И читаешь ты с выражением. Давай-ка по вечерам, в столовой, устраивать читки.
— Читки? — удивился он. — Что читать-то? Евангелие?
— Евангелие отец Пимен читает. А ты возьми что-нибудь… живое. Людям истории нужны.
В первый вечер в столовой собралось человек двадцать — самые любопытные. Вениамин, стесняясь, открыл книгу. Начал читать неуверенно, тихо. Но потом, видя, как мужики притихли, как отложили ложки, вошел в раж.
Он читал про степь, про казаков, про битвы. Мужики слушали, раскрыв рты. Для многих из них, неграмотных, это было как кинотеатр, которого они никогда не видели. Они переживали, сжимали кулаки.
На следующий вечер столовая была набита битком. Люди стояли в проходах.
— Ну что там дальше-то? — спрашивали они Вениамина. — Читай, мил человек!
Потом мы организовали ярмарку. На Покров. Я дал распоряжение привезти из города пару туш бычков, Марфа с бабами напекли пирогов горы. Пригласили скоморохов из города — Степан нашел какую-то бродячую труппу. Те привезли медведя (дрессированного, не чета нашим лесным), гармонь, петрушку.
Это был праздник. Настоящий, яркий, шумный. Люди смеялись. Не злобно, спьяну, а от души. Дети визжали от восторга, глядя на кукольный театр. Мужики соревновались в борьбе на поясах — я выставил приз, новый кафтан и сапоги.
Я смотрел на эти лица — разгладившиеся, веселые, живые. И понимал: это тоже лекарство. Может быть, даже посильнее хинина.
Отец Пимен тоже внес свою лепту.
— Андрей Петрович, — подошел он ко мне после ярмарки. — Вижу, заботишься ты о людях. Дело доброе. Но храма не хватает. В город не наездишься, а душа просит.
— Храм строить долго, батюшка, — ответил я. — И дорого пока. А вот часовни поставить можем. На каждом прииске. Небольшие, но чтоб икона была, свечку поставить можно, помолиться в тишине.
Архип с плотниками срубили часовни быстро. Простые, из лиственницы, с резными крестами. Внутри пахло деревом и ладаном. Отец Пимен освятил их все, прочитал молебен. И люди потянулись. Шли перед сменой, шли после, просили заступничества, благодарили за удачу. Это давало им стержень. Веру в то, что они не просто рабы на галерах, а люди божьи.
* * *
К зиме прииски изменились. Внешне — те же бараки, те же шурфы. Но воздух стал другим. Исчезла та тяжелая, давящая атмосфера безнадеги, которая висела над «Змеиным» при Рябове.
Меньше стало больных. Фельдшерские пункты работали исправно. Тимофей на «Каменном логу» так наловчился, что даже зубы рвал почти без боли, смазывая десну какой-то гвоздичной настойкой. Фрося стала настоящей «матерью» для «Виширского» — к ней шли не только с ранами, но и с бабьими бедами, и просто поплакаться. Дарья на «Змеином» заслужила уважение своей интуицией — она чувствовала болезнь раньше, чем та проявлялась в полную силу.
Однажды вечером ко мне в контору зашел Семён, бригадир со «Змеиного».
— Андрей Петрович, дозволь слово молвить.
— Говори, Семён.
Он помял шапку в руках.
— Тут такое дело… Мужики просили передать. Спасибо тебе.
— За что? За деньги?
— Не только. Деньги — оно дело наживное. За то, что людьми нас считаешь. Раньше как было? Заболел — подыхай, никому дела нет. Загрустил — пей, пока не свалишься. А теперь… Чисто, сытно. Лекарь под боком. Книжки читают. Батюшка приезжает. Жить хочется, Андрей Петрович. Не просто лямку тянуть, а жить.
Я посмотрел на него и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Вот оно. Главное достижение. Не тонны золота, не найденная руда, не умные машины. А вот это — «жить хочется».
— Идите работайте, Семён, — сказал я хрипловато. — И берегите себя.
— Будем стараться, Андрей Петрович.
Он вышел, а я остался сидеть, глядя на огонь в печи.
* * *
Но самым важным был не сам факт лечения или культурных мероприятий, а изменение отношения людей.
Раньше болезнь воспринималась как рок, как кара Божья. Заболел — значит, судьба. Помрёшь — значит, так Бог велел. Никто не пытался бороться, лечиться по-настоящему.
Теперь люди начали понимать: болезнь можно победить. Рану можно зашить, инфекцию — остановить, простуду — вылечить. Это не магия, не чудо — это знание, работа, усилие.
Один из стариков, которого я вылечил от застарелого нарыва на спине, сказал мне:
— Андрей Петрович, ты не купец. Ты — святой. Ты людей от смерти спасаешь.
Я рассмеялся.
— Не святой я, дед. Просто делаю то, что умею. И учу других. Чтобы после меня остались те, кто продолжит.
— Дай Бог тебе здоровья, — перекрестился он. — И долгих лет.
* * *
Медицинская и социальная система на моих приисках была полностью отлажена.
Смертность упала в три раза. Заболеваемость — вдвое. Люди стали здоровее, сильнее, бодрее. Настроение улучшилось — меньше стало драк, почти исчезло тайное пьянство, люди начали петь по вечерам.
Игнат как-то заметил:
— Командир, ты понимаешь, что творишь? Мужики у тебя здоровее, чем у половины помещиков. Они и живут дольше, и работают лучше. Если другие узнают — завидовать начнут.
— Пусть завидуют, — усмехнулся я. — А лучше — пусть учатся. Но вряд ли. Большинство считает рабочих расходным материалом. А я считаю их людьми.
Игнат покачал головой.
— Странный ты, командир. Но эта странность работает.
Мысль о том, что кадры решают всё, не давала мне покоя. Фрося, Марфа, Дарья,