— Передай дальше.
Сердце пошло по рядам. Кто-то брал его брезгливо, двумя пальцами, и тут же передавал соседу. Кто-то отказывался брать вовсе. Но человек десять — и мальчишки, и девчонки — брали его уверенно, щупали, заглядывали в аорту.
Одна девочка, худенькая, с огромными серыми глазами — кажется, ее звали Анюта, дочь вдовы, — не просто взяла сердце, а спросила:
— Андрей Петрович, а почему оно с одной стороны толще, а с другой тоньше?
Я мысленно поставил ей высший балл. Наблюдательность.
— Потому что левая половина качает кровь по всему телу, ей нужно быть сильной, — объяснил я. — А правая — только в легкие, там рядом. Ей силы нужно меньше.
После «урока анатомии» в классе осталось двенадцать человек. Остальные, бледные и притихшие, по моим прикидкам в лекари не годились.
— Вот с этими и будем работать, — сказал я Тимофею, когда мы вышли на крыльцо.
— Двенадцать, — хмыкнул он. — Анюта эта… глазастая. И Ванька. Толк будет.
— Будет. Если не сломаются.
* * *
Мы сделали для них отдельное расписание. Три раза в неделю, после основных уроков, они оставались на «спецкурс».
Я учил их анатомии и физиологии. Рисовал на доске, показывал на себе. Объяснял, почему нельзя пить грязную воду (показывал через увеличительное стекло, которое у меня было, муть в капле воды из лужи — это производило эффект разорвавшейся бомбы).
Тимофей взял на себя «полевую хирургию».
Он притащил в класс мешок с деревянными палками и тряпками.
— Представьте, что это нога, — говорил он, беря палку. — И она сломана. Вот здесь. Если просто замотать — срастется криво, человек хромым останется. Нужно тянуть.
Дети учились накладывать шины друг на друга. Учились бинтовать — «черепашья» повязка на локоть, «шапочка» на голову. Тимофей был строг.
— Слабо! — рычал он, проверяя повязку у вихрастого паренька. — Сползет через час! Переделывай. Бинт должен лежать ровно, как вторая кожа.
Они пыхтели, перематывали, путались в слоях марли, но старались изо всех сил.
Марфа тоже подключилась. Она брала детей в лес, показывала травы. Не просто «вот цветочек», а учила различать: когда собирать, как сушить, что заваривать.
— Подорожник у дороги не бери, он пыльный, грязный, — наставляла она. — Иди в чащу. Зверобой ищи на солнышке. А вот это — волчья ягода, ядовитая, даже руками не тронь.
Дети возвращались с охапками трав, пахнущие лесом и землей. Потом мы вместе сортировали добычу, раскладывали на просушку на чердаке лечебницы.
* * *
В итоге из двенадцати осталось десять. Двое отсеялись сами — поняли, что учить латинские названия костей (а я давал им самые основы латыни, просто чтобы приучать к дисциплине ума) им скучно.
Оставшаяся десятка стала моей гордостью.
Я смотрел на них во время очередного занятия. Ванька, Анюта, Прошка, Лиза… Они сидели за столами, склонившись над самодельными атласами, которые мы с Вениамином рисовали для них по ночам. Они спорили о том, где находится селезенка. Они уже не шарахались от вида крови — когда к нам в лечебницу привезли рабочего с разрубленной стопой, я разрешил Ваньке и Анюте присутствовать и подавать инструменты. Они стояли бледные, но не ушли. И когда я попросил Ваньку прижать артерию, он сделал это твердой рукой.
— Андрей Петрович, — спросил меня как-то Ванька после урока. — А правда, что в городе есть большие дома, где только лечат? Больницы?
— Правда, Иван. Огромные. И там работают профессора, которые знают в сто раз больше меня.
— Я хочу туда, — твердо сказал он. — Выучусь и поеду. Посмотрю, как там. А потом вернусь. И построю здесь такую же.
Я потрепал его по рыжей макушке.
— Поедешь, Ванька. Обязательно поедешь.
Я понимал, что создаю не просто смену. Я создавал будущее. Эти дети через десять лет станут настоящими врачами. Первыми врачами, которые выросли здесь, в тайге, но с наукой в голове. И это было, пожалуй, самым надежным вложением моего золота.
Глава 11
Политическое влияние — это такая же мышца, как и любая другая. Если ее не тренировать, она атрофируется. А если качать бездумно — порвешь связки.
Я понял это довольно быстро. Золото, заводы, школа, больница — все это было моим фундаментом, моей крепостью в тайге. Но любая крепость падет, если ее осадят по всем правилам военного искусства, имея поддержку «сверху». Рябов был всего лишь мелкой сошкой, локальным нарывом. Настоящие хищники сидели в Екатеринбурге и Петербурге. И чтобы выжить среди них, мне нужно было стать не просто богатым старателем, а фигурой. Фигурой, которую нельзя просто так смахнуть с доски.
Степан вернулся из очередной поездки в Екатеринбург поздно вечером, когда я уже собирался ложиться спать. Он вошел в контору, отряхивая снег с плеча, и молча положил передо мной на стол толстый конверт с гербовой печатью.
— Что это? — спросил я, беря конверт.
— Приглашение, Андрей Петрович. От самого губернатора. На бал. Через две недели.
Я вскрыл конверт, пробежал глазами по тексту. Действительно, приглашение. Официальное. На имя «почтенного Андрея Петровича Воронова, золотопромышленника».
— Бал, — повторил я, откладывая бумагу. — Степан, ты понимаешь, что я на балах не бываю? Я не знаю, как там себя вести. Танцевать не умею. В высшем свете я — как медведь в посудной лавке.
Степан посмотрел на меня серьезно.
— Андрей Петрович, вы уже не просто старатель с прииска. Вы управляете четырьмя приисками, нанимаете триста человек, строите дороги, открываете школы и лечебницы. Ваше золото идет через казну, вы платите налоги, которых хватило бы на содержание уездного городка. Вы — фигура. И эта фигура не может вечно сидеть в тайге.
— Зачем мне этот бал? — я нахмурился. — Я и так плачу исправно. Губернатор доволен. Зачем мне еще и танцевать?
— Не затем, чтобы танцевать, — терпеливо объяснил Степан. — А затем, чтобы быть увиденным. Услышанным. Сейчас вы — богатый, но всё еще чужак. «Выскочка из тайги», как вас за спиной называют. Купцы вас побаиваются, но не воспринимают всерьез. Чиновники берут с вас деньги, но не считают равным. А вам нужно, чтобы они начали считаться.
Я молчал, обдумывая его слова. Степан был прав. Деньги — это сила, но не вся сила. Здесь, в XIX веке, власть держалась на трёх столпах: деньги, связи и статус.