Я дернул шеей. Воротник действительно душил.
Особняк губернатора был трёхэтажным зданием в центре города, с колоннами, фронтоном и огромными окнами, залитыми светом сотен свечей. У входа стояли лакеи в ливреях, встречая гостей. Экипажи подъезжали один за другим, выпуская дам в пышных платьях и господ в парадных мундирах.
Мы вышли из коляски, я отдал лакею пригласительный билет. Тот окинул нас взглядом, слегка кивнул и пропустил внутрь.
Зал Дворянского собрания встретил нас духотой, запахом воска и дорогих духов. Сотни свечей в люстрах, блеск эполет, шуршание шелка. Мраморная лестница, хрустальные люстры, зеркала, гобелены. Пахло духами, воском свечей и дорогими винами. В большом зале уже собралось человек сто — дамы в шелках и кринолинах, господа в сюртуках и мундирах, офицеры в эполетах. Играл оркестр — что-то венское, вальс.
Я сразу почувствовал на себе взгляды. Любопытные, оценивающие, завистливые. Для местной аристократии я был «выскочкой из леса», «тем самым Вороновым», о котором ходили легенды — то ли колдун, то ли гений, то ли просто удачливый вор. Меня не знали. Я был чужаком. Но я держался прямо, не опуская глаз.
Степан, сопровождающий рядом, тихо сказал:
— Вон губернатор. У камина. С дамой в синем платье.
Я посмотрел. Пётр Кириллович Есин был мужчиной лет пятидесяти, высоким, с седыми висками и проницательными серыми глазами. Он что-то говорил даме, но взгляд его скользнул по залу и на мгновение задержался на мне. Он узнал меня — или, скорее, понял, кто я.
— Подождём, — шепнул Степан. — Пусть он закончит беседу. Потом подойдём.
Я кивнул. Мы взяли по бокалу шампанского с подноса проходящего мимо лакея. Я отпил — кисло-сладкое, газированное. В прошлой жизни я не любил шампанское, но здесь надо было соответствовать.
— Андрей Петрович! — ко мне направился тучный мужчина с бакенбардами, в мундире горного ведомства. Это был статский советник, с которым мы пересекались по земельным вопросам. — Какими судьбами? Слышал, у вас там в тайге чуть ли не республика своя?
— Что вы, Петр Ильич, — я вежливо поклонился, стараясь, чтобы улыбка не выглядела оскалом. — Никакой республики. Исключительно порядок и процветание во славу Империи. Мы просто… оптимизируем процессы.
— Оптимизируете? — он хохотнул, но глаза остались холодными. — Слышал я про вашу «оптимизацию». Школы для мужицких детей, лекари… Балуете народ, Андрей Петрович. Ох, балуете. Мужик — он ведь как медведь: пока на цепи да в наморднике — пляшет, а как слабину дашь — задерет.
— Медведь задирает от голода или страха, — парировал я спокойно. — А сытый и обученный медведь может и дрова колоть. У меня, знаете ли, добыча выросла на сорок процентов за квартал. Исключительно благодаря тому, что «медведи» здоровы и знают, с какой стороны за рычаг браться.
Статский советник поперхнулся. Цифра «сорок процентов» была ударом ниже пояса. В горном деле прирост в пять процентов считался удачей.
Я двинулся дальше, лавируя между группами гостей. Моя стратегия была простой: быть вежливым, но недосягаемым. Я не искал дружбы, я искал уважения. И страха. Немного страха не помешает.
— Андрей Петрович? — раздался рядом голос.
Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока, крепкого телосложения, с чёрной бородой и добрыми карими глазами. Одет просто, по-купечески — тёмный сюртук, белая рубаха без лишних украшений.
— Мясников Иван Степанович, — представился он, протягивая руку. — Слышал о вас. Говорят, вы на приисках порядок навели, школу открыли. Правда?
Я пожал его руку — крепкую, рабочую.
— Правда. Воронов Андрей Петрович. Рад знакомству.
— И я рад, — улыбнулся Мясников. — Редко встретишь человека, который думает не только о наживе, но и о людях. Я в хлеботорговле тоже порядки завёл — приказчикам плачу честно, не обвешиваю. И знаете что? Прибыль только выросла. Люди, когда довольны, лучше работают.
— Вот именно, — кивнул я. — Это азы экономики. Но многие не понимают.
— Не понимают, — согласился Мясников. — Вон Попов, — он кивнул в сторону тучного мужчины с напомаженными усами, — до сих пор рабочих по двенадцать часов на заводе гоняет, кормит баландой, а потом удивляется, почему текучка кадров и брак в продукции. Дурак.
Я усмехнулся. Мясников мне нравился. Он был из тех, кто сам себя сделал и не забыл, откуда вышел.
— Андрей Петрович, — Мясников понизил голос, — если понадобится помощь — обращайтесь. Мы, люди дела, должны держаться вместе. Эти, — он кивнул на группу аристократов, презрительно цедивших вино и обсуждавших что-то, — они нас всё равно за людей не считают. Для них мы — мужичьё с деньгами.
— Спасибо, Иван Степанович. Запомню.
Мы ещё немного поговорили, потом Мясников извинился и ушёл — его позвала жена, полная дама в малиновом платье.
Степан, стоявший рядом, одобрительно кивнул.
— Отлично, Андрей Петрович. Первый союзник уже есть.
* * *
Губернатор освободился. Он стоял у камина один, держа в руках бокал и глядя в огонь. Степан толкнул меня локтем.
— Сейчас. Идём.
Мы подошли. Я остановился в паре шагов от губернатора и слегка поклонился.
— Ваше превосходительство. Андрей Петрович Воронов. Благодарю за приглашение.
Губернатор повернулся ко мне. Взгляд его был внимательным, оценивающим. Он смотрел не на мой сюртук, а мне в глаза. В его глазах мелькнул интерес.
— А, господин Воронов. Наконец-то. Я давно хотел познакомиться с человеком, о котором столько слухов, кому даже я сам выражал благодарность за новую дорогу. Рад, что вы выбрались из своей берлоги.
— Дела требуют личного присутствия, ваше превосходительство. К тому же, я привез кое-что, что может вас заинтересовать. — Я сделал знак Степану, и тот, словно материализовавшись из воздуха, передал мне папку. — Не в качестве подарка, упаси бог, — я слегка улыбнулся, видя, как напряглись его адъютанты, привыкшие к взяткам. — В качестве отчета о проделанной работе.
— Здесь сводка по налогам за полугодие, — я протянул папку губернатору. — И план развития инфраструктуры на следующий год. Дорога уже закончена, теперь мы планируем мост через Виширу. За свой счет, разумеется.
Губернатор открыл папку. Его брови поползли вверх, когда он увидел итоговую сумму налоговых отчислений.
— Это… весьма внушительно, — произнес он, уже по-другому глядя на меня. — Весьма. Если бы все наши промышленники были столь же… эффективны.
— Эффективность требует вложений, ваше превосходительство, — я решил ковать железо, пока горячо. — Не в роскошь, а