— Так.
— И если на другом конце пруда плавает щепка, она качнется, когда до нее дойдет волна. Верно?
— Верно, — кивнул Степан, все еще глядя на приборы с недоверием.
— Так вот. Воздух вокруг нас, пустота — это и есть пруд. Мы называем это эфиром. Искра — это камень, который я бросаю. Она создает волну. Невидимую, неслышимую, но мощную. Она летит во все стороны, проходит сквозь стены, сквозь дерево, сквозь туман.
Я подошел к приемнику.
— А это — щепка. Она чувствует волну. И когда волна ударяет в нее, она замыкает контакт и звонит в колокольчик.
Степан молчал долго. Он был умным человеком, начитанным для своего времени, но это выходило за рамки его понимания мира. Это было слишком близко к магии.
— И как далеко… как далеко может улететь этот «камень»? — спросил он тихо.
— Пока — на пару комнат, — честно признался я. — Но если сделать «камень» побольше, а «щепку» поднять повыше… До «Змеиного» добьет. А может, и до города.
Глаза Степана расширились. В них исчез испуг и загорелся холодный расчетливый огонь управляющего.
— До «Змеиного»? Мгновенно?
— Мгновенно. Быстрее, чем пуля.
— Это значит… — он начал расхаживать по чердаку, огибая ящики. — Если там прорыв воды — мы узнаем через минуту. Если нападение — мы знаем сразу. Если золото нашли — мы знаем раньше, чем кто-то успеет украсть.
— Все так и будет, — кивнул я. — Информация — это оружие, Степан. И мы только что выковали самый острый меч в губернии.
Степан остановился перед приемником, глядя на него уже не как на дьявольскую игрушку, а как на сундук с золотом.
— Андрей Петрович, — голос его стал жестким. — Об этом никто не должен знать. Никто. Если попы узнают — анафеме предадут. Если конкуренты пронюхают — сожгут нас вместе с этим чердаком.
— Архип знает, — сказал я.
Кузнец выпрямился, уперев руки в бока.
— Могила, Степан Ильич. Я ж понимаю. Это наше дело, артельное.
— Хорошо, — Степан потер переносицу. — Нужно ставить охрану. Игната я предупрежу. Скажу, что вы тут химические опыты ставите, взрывоопасные. Чтоб ни одна живая душа на чердак не совалась. Ключ у кого?
— У меня, — я похлопал по карману.
— Вот пусть у вас и остается. И… Андрей Петрович, когда вы сможете сделать так, чтобы это работало на версту?
Я посмотрел на свою «лабораторию». На обожженные руки, на пустые банки из-под кислоты, на мотки проволоки.
— Скоро, Степан. Теперь, когда мы научили эту штуку говорить, осталось только дать ей голос погромче.
Глава 16
Лаборатория на чердаке — это тепличные условия. Здесь сухо, тепло, нет вибраций, а если что-то отвалится, паяльник (точнее, массивное медное жало, греемое на спиртовке) всегда под рукой. Тайга же ошибок не прощает. Тайга — это сырость, пыль, перепады температур от оттепели до трескучего мороза и постоянная тряска.
Если я хотел, чтобы моя «нервная система» работала не только в пределах одного дома, мне нужно было упаковать её в броню.
Я стоял в столярной мастерской, глядя на то, что сотворил Архип по моим чертежам.
— Гроб, — констатировал я. — Натуральный детский гроб. Только креста сверху не хватает.
Архип обиженно шмыгнул носом, оглаживая гладко оструганную дубовую доску.
— Ну зачем сразу гроб, Андрей Петрович? Добротный ящик. Дуб мореный, шип в паз, клеем промазано. Хоть в реку кидай — не протечет.
— Тяжелый, зараза, — я попробовал приподнять крышку. Массивная, на кованых петлях. — Но надежный. Это верно. Теперь внутрянка.
Мы перешли к самому важному. Электрическая часть боится тряски. Когерер — стеклянная трубка с металлическим порошком — вещь нежная. Если его тряхнуть посильнее без надобности, опилки уплотнятся, и чувствительность пропадет. Или, наоборот, контакт исчезнет.
— Войлок принес? — спросил я.
Архип кивнул на рулон серого, грубого войлока, который обычно шел на валенки или подкладку под хомуты.
— Самый плотный выбрал.
— Режь полосами. Будем обшивать изнутри. В два слоя. И дно, и стенки, и крышку. Прибор должен лежать там, как младенец в люльке. Никакого жесткого крепления к корпусу. Всё на подвесах или на подушках.
Мы провозились весь день. Ящик превращался в термос. Снаружи — дуб, пропитанный горячей олифой до черноты. Стыки промазаны смолой. Внутри — мягкое войлочное гнездо.
Для батарей я спроектировал отдельный отсек, изолированный от основного, чтобы пары кислоты, если вдруг банка треснет или пробка ослабнет, не сожрали медные контакты приемника.
— А дырки под провода? — спросил Архип, держа в руках коловорот.
— Сверли сбоку, под углом вверх. Чтобы вода не затекала. И пробки резиновые… то есть, кожаные, салом пропитанные, туда загоним. Провода пропустим, а щели зальем варом. Герметичность, Архип. Абсолютная герметичность. Мышь не пролезет, сырость не просочится.
Когда первый «полевой комплект» был готов, он выглядел внушительно. Тяжелый черный сундук, от которого пахло смолой и химией. Внутри, в мягком ложе, покоился приемник с часовым механизмом встряхивания, а рядом, за перегородкой — батарея банок.
Оставалась вторая задача. Антенна.
На чердаке я использовал провода под крышей. Но на приисках крыши бараков низкие, крытые дранкой или землей. Сигнал там завязнет. Нужно поднимать выше. Насколько возможно выше.
— Нам нужны мачты, — сказал я Степану, когда тот зашел проверить, не спалил ли я мастерскую. — Высокие. Саженей десять, не меньше.
— Десять саженей? — Степан присвистнул. — Это ж корабельная сосна нужна. И как вы её ставить будете? И главное — зачем? Чтоб все видели?
— Да. Чтоб все видели. Легенда у нас готова.
Я развернул на столе схему.
— Громоотводы.
Степан недоуменно моргнул.
— Громоотводы? Андрей Петрович, у нас грозы-то сильные раз в год бывают.
— А пожары от них бывают? Бывают. Мы — предприятие передовое. Мы бережем имущество. Поэтому на каждом прииске, над конторой и складами, мы ставим высоченные шпили с медными наконечниками. Чтобы молнию ловить и в землю уводить.
Степан задумался, потом медленно расплылся в улыбке.
— А ведь складно. И мужики поверят. Они грозы боятся, считают карой небесной. А тут — наука. Защита.
— Вот. Защита. Только на верхушке будет не просто штырь, а «метелка» из медной проволоки. Для лучшего…