Я ведь могу закончить все это прямо сейчас.
Мысль была до смешного простой. Один звонок адвокату. И все. Договор о компании — только на словах, мы никак не подтверждали эту сделку. Дом — моего отца. Компания — тоже. К завтрашнему обеду Кирилла бы здесь уже не было. Вещички в чемодан — и на выход.
Быстро, чисто, эффективно.
Их обман давал мне на это полное право. Играть честно с шулерами — гиблое дело.
Но я стояла на месте.
Потому что просто вышвырнуть его — это не решение. Это как закрыть книгу, не дочитав последнюю, самую важную главу. Я останусь с вопросами, которые будут грызть меня до конца жизни.
Дело было уже не в компании. Не в деньгах. И даже не в его любовнице в Париже. Дело было в том, что я хотела понять, во что, черт возьми, я вляпалась.
Как мужчина, с которым я прожила столько лет, спала в одной постели, строила планы, превратился в этого… чужого человека? Что с ним не так? Это всегда было игрой, а я просто не замечала?
И главный вопрос — бабушка.
Вот где болело по-настоящему. Кирилла я могла возненавидеть, вычеркнуть, забыть. Но ее? Как можно забыть руки, которые тебя качали? Как можно возненавидеть человека, который был для тебя всем миром? Ее предательство просто не укладывалось в голове.
Мне нужно было узнать, зачем.
Она просто старая женщина, которой заморочили голову? Или она все это придумала? Зачем?
Чтобы спасти бизнес, потому что считала меня слабачкой, неспособной им управлять? Или есть что-то еще, какая-то семейная тайна, скелет в шкафу, о котором я ничего не знаю?
Если я сейчас выгоню Кирилла, я никогда не получу ответов. Он уйдет, а она останется. И будет смотреть на меня своими выцветшими, любящими глазами, полными фальшивой жалости.
Нет. Уж лучше я сначала пойму, кто есть кто в этой истории.
Мне не нужно возмездие. Мне нужна правда. Голая, неприглядная, какая бы она ни была. И только когда я буду знать все, когда пойму всю схему их лжи, я смогу принять решение.
Я сняла с руки браслет. Он холодной змейкой соскользнул в мою ладонь. Я не выброшу его. Положу в шкатулку. Как напоминание о том, что нельзя верить никому.
План был простой до безобразия. Притвориться сломленной овечкой. Усыпить их бдительность. Заставить поверить, что они выиграли. А самой действовать за их спиной.
Так… Что я там хотела сделать первым делом?
Точно! Мне нужен детектив…
Глава 28
Ночь не принесла облегчения. План, родившийся в темноте, к утру казался одновременно и гениальным, и самоубийственным. Слово «детектив» звучало в голове чужеродно, как термин из дешевого романа.
Нанять незнакомца, чтобы он копался в грязном белье моей семьи, вторгался в личное пространство, искал доказательства предательства… От одной этой мысли становилось физически дурно.
Это сомнение ощущалось почти физически — липким, неприятным холодком под ложечной. А что, если я всё же ошиблась?
Что, если тот подслушанный разговор — просто слова, вырванные из контекста? Что, если она действительно верит, что спасает меня, спасает нашу семью, и просто стала искусной марионеткой в руках Кирилла?
Он умел убеждать. Он мог нарисовать ей любую картину, и она, в своей любви ко мне и желании сохранить семью, могла поверить ему, а не собственным глазам.
Прежде чем я поставлю крест на последнем родном мне человеке, прежде чем начну копать под нее, я должна была убедиться. Дать ей последний шанс. Провести свою, маленькую, последнюю проверку.
Я извлекла из глубины шкафа старый, тяжелый фотоальбом в тисненой коже. Свадебные фотографии, медовый месяц. Пальцы сами нашли ту самую страницу, где мы с Кириллом в Париже, на мосту Александра III.
На меня смотрели мы. Счастливые до неприличия, до глупости. Я помнила этот день в мельчайших деталях.
Помнила, как пахло от Сены — сыростью и свежими круассанами из ближайшей булочной.
Помнила тепло его руки на моей талии, его тихий смех мне в волосы, когда налетевший ветер растрепал мою прическу. Это было правдой.
Каждый миг, каждый взгляд, каждая улыбка — все это было настоящим. Он смотрел на меня так, как будто я была центром его вселенной. И я смотрела на него так же. И от этого осознания стало только больнее. Эта память была пыткой.
Воспоминание о счастье, отравленное знанием о предательстве, превратилось в самый изощренный яд. Он не убивал сразу, он медленно разъедал изнутри.
Резкий, уродливый звук рвущейся бумаги нарушил утреннюю тишину. Я вырвала эту фотографию из альбома и спустилась вниз.
Она сидела в своем любимом кресле у камина. Кирилл уже уехал в офис. Мы были одни. Идеальный момент.
— Бабуль, — я заставила голос звучать надтреснуто, по-детски обиженно.
Она обернулась.
— Что такое, деточка?
Я подошла и опустилась на ковер у ее ног, положив голову ей на колени, как делала в детстве, когда хотела ее ласки и заботы. Я почувствовала, как ее привычно-нежная рука легла на мои волосы.
— Я не могу больше, — прошептала я, протягивая ей фотографию. — Я нашла это сегодня. Смотри. Мы были такими счастливыми. Я так его любила. Я и сейчас… люблю.
Я подняла на нее глаза, полные слез. Это была моя последняя отчаянная попытка достучаться до той бабушки, которую я знала и любила всю свою жизнь.
— Я хочу все вернуть. Я хочу, чтобы все было как раньше. Я сделала, как ты сказала, я отступила. Но… почему мне так больно? Почему я чувствую, что он… чужой? Он рядом, он говорит правильные слова, но я смотрю на него и не узнаю. Словно его подменили.
Я впилась в нее взглядом, пытаясь разглядеть за сетью морщинок, за привычной маской любви хотя бы тень сомнения. Я давила на самое больное. На ее женскую солидарность. На ее материнский инстинкт.
Она долго смотрела на фотографию. А потом ее рука на моих волосах замерла.
— Глупенькая моя, — сказала она, и ее голос, полный показной нежности, прозвучал для меня похоронным звоном. — Любовь меняется. Страсть уходит. Остается… другое. Привязанность. Уважение. Общий дом. Кирилл — хороший муж. Надежный. Он никогда тебя не бросит.
Она