На их место пришла такая ледяная, такая черная ярость, что я сама себя испугалась. Я посмотрела на спящего Кирилла.
«Спасти меня от самой себя?»
Я не буду бежать. Я не буду плакать.
Я их. Всех. Уничтожу.
Руки больше не тряслись. Быстро, четко я делаю скриншот. Пересылаю его. Куда? Дмитрию? Нет, он в «ссылке», изолирован.
Я пересылаю его Семену Борисовичу, детективу. Хорошо, что я запомнила его номер наизусть. Прошу вызвать полицию и помочь мне.
Я удаляю сообщение с его телефона. Стираю следы. Теперь самое страшное — вернуть телефон на место.
Я снова встала. Снова на цыпочках через всю комнату. Я подошла к его стороне кровати. Он дышал ровно.
Я наклонилась, протягивая руку к тумбочке…
— Кать?
Я замерла. Моя рука была в сантиметре от тумбочки.
Он проснулся.
Он медленно сел на кровати и теперь смотрел прямо на меня — на меня, стоящую над ним с его телефоном в руке.
— Ты почему не спишь?
Глава 36
Воздух в комнате загустел, стал плотным, в нем, казалось, можно было утонуть. Я не двигалась. Рука застыла в сантиметре от тумбочки.
Поймана.
Его глаза медленно фокусировались в полумраке. Я видела, как сон уходит с его лица, сменяясь холодной, анализирующей жесткостью. Он не просто проснулся. Он оценил сцену: я, стоящая над ним, и моя рука, с его телефоном.
— Что ты делаешь?
Голос был тихим. Спокойным. И от этого спокойствия спину продрало морозом.
Я не могла солгать. Я не могла ничего придумать, не могла придумать оправдания.
Я сделала единственное, что могла. Я заплакала.
Я позволила той ледяной ярости, что кипела во мне, испариться, и выпустила на волю тот первобытный ужас, который сидел под ней.
— Он… он светился! — мой голос сорвался на всхлип. Я отшатнулась от кровати, упираясь спиной в холодную стену, и медленно осела на пол. — Я… я испугалась…
— Испугалась? — он сел на кровати. Он мне не верил. Его взгляд был тяжелым, изучающим.
— Я не знала, который час! — закричала я, уже по-настоящему рыдая. Я была в ужасе. Я была в ловушке, меня поймали, и я рыдала от собственного бессилия. — Я думала, это утро! Я думала, уже… уже десять!
Я сжалась на полу, закрыв лицо руками, колотя ладонью по ковру.
Он молчал.
Я слышала, как он взял телефон. Щелчок разблокировки.
Мое сердце остановилось.
Он как-то сейчас все поймет, точно поймет…
Тишина. Долгая, мучительная тишина, нарушаемая только моими собственными судорожными всхлипами. Я ждала удара. Я ждала, что он сейчас схватит меня за волосы.
— Ты, — сказал он наконец.
Я подняла на него заплаканное лицо. Он смотрел на экран, потом на меня.
— Ты боишься меня?
Он даже не стал проверять.
Он посмотрел на меня, как на что-то жалкое.
— Встань, — приказал он.
Я не пошевелилась.
— Встань.
Он подошел, рывком поднял меня с пола и швырнул на кровать, на мою половину.
— Ты невыносима, — бросил он. — Просто спи. Утром все закончится.
Он лег рядом и снова отвернулся. Я лежала в темноте, и меня трясло. Но уже не от страха. Я смотрела в его спину. Снаружи — покорность. Внутри — чистый, дистиллированный яд.
Остаток ночи я не спала. Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как тикают часы.
Шесть утра. Семь. Восемь.
В восемь пятнадцать он проснулся. Встал, принял душ, как ни в чем не бывало. Звук воды был пыткой. Я слышала, как он насвистывает. Звук этой фальшивой, беззаботной мелодии впивался в мой мозг, как сверло.
Он вышел из ванной, застегивая манжеты дорогой рубашки.
— Вставай, — бросил он, не глядя на меня. — Приведи себя в порядок. Ты должна выглядеть прилично. Кофе принесу сюда.
Он открыл дверь ключом. Свобода? Нет. Он вышел, и я снова услышала, как ключ поворачивается в замке снаружи. Он запер меня.
Я была одна.
Я подошла к окну. Внизу, у ворот, никого не было. Пусто.
Ровно в девять утра, как и было сказано в том сообщении, раздался звонок в дверь. Я слышала его даже со второго этажа.
Он приехал. Антонов.
Я опустилась на край кровати. Я вдруг почувствовала ледяной холод, идущий от ступней. Я посмотрела на часы. Девять ноль пять. Где же Семен Борисович? Где полиция? Он не получил сообщение? Или он не поверил?
Шаги в коридоре. Ключ в замке.
Дверь открылась.
Вошел Кирилл. Его лицо было спокойным, почти торжественным. За ним… бабушка. В своем кресле-каталке. Она молча въехала в комнату и остановилась у двери, перекрывая выход.
— Доброе утро, деточка, — ее голос был приторно-сладким. — Готова к новому дню?
— Доктор Антонов уже здесь, — сказал Кирилл, закрывая за собой дверь. Он не запирал ее. В этом больше не было нужды. Бабушка была стражником. — Он принес тебе то, что поможет успокоиться перед встречей. Ты выглядишь бледной.
Это был не вопрос.
— Нет… — прошептала я, медленно пятясь к окну. — Мне не нужно. Я в порядке.
— Катя, не начинай, — он устало вздохнул, как будто я была несносным ребенком. — Мы же все решили. Это просто укол, чтобы ты не нервничала.
Он кивнул бабушке.
— А теперь, — Кирилл улыбнулся, — давай позовем доктора.
Дверь открылась и в комнату вошел Антонов.
Он был дорогом костюме, с галстуком, без халата. И с небольшим металлическим кейсом в руке. Он открыл его с деловитым щелчком. Внутри, на черном бархате, лежал один-единственный, уже наполненный шприц.
— Нет! НЕ-Е-ЕТ! — я закричала.
Я больше не была сломленной куклой. Я была зверем, которому нечего терять. Я схватила с туалетного столика тяжелый флакон его парфюма и швырнула его в них.
Кирилл легко увернулся. Флакон разлетелся вдребезги о стену, и комната наполнилась удушливым запахом.
— Держи ее! — крикнул он бабушке.
Он бросился на меня. Я отбивалась, царапалась, кусалась, но он был сильнее. Он схватил меня за запястья и прижал к стене.
— Держите руку! — приказал он бабушке.
И она, моя родная бабушка, подъехала на своем кресле и своей рукой, покрытой пергаментной кожей, схватила меня за локоть с мертвой, совершенно не старческой хваткой, обнажая вену.
Антонов подходил ко мне. Он смотрел не на меня, а