Семен Борисович усмехнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.
— А вы думали, почему Дима пошел в аналитики? Я всю жизнь «в поле» отбегал, хотел для сына работы почище. А он все равно влез. Кровь не водица.
— Мы работаем вместе, Катя, — пояснил Дмитрий, садясь рядом со мной. — Отец — по безопасности, я — по финансам. Когда Кирилл начал свои игры, мы поняли, что нужно действовать сообща.
— Ладно, лирику потом, — Семен Борисович стал серьезным. — Его посадят, Екатерина Алексеевна. Антонова — точно. А вот по вашему мужу… сложнее. У него адвокаты-звери.
— Но шприц! Сообщение!
— Это улики. Но, Катя… — детектив повернулся ко мне всем корпусом. — Есть кое-что похуже. То, что объясняет всё. И поведение вашей бабушки, и… почему Кирилл вообще оказался в вашей жизни.
Я напряглась.
— Почему бабушка его покрывала?
— Она боялась правды о вашем отце. И о его… самом большом грехе.
— О папе?
Глава 40
— Она боялась правды о вашем отце. И о его… самом большом грехе.
— О папе?
— Мы подняли старые архивы, Катя. Девяносто шестой год. Строительство торгового центра «Северный». Там произошла трагедия. Рухнули перекрытия. Погибли пятеро рабочих. Официально — несчастный случай. Реально — халатность и экономия на материалах. Ваш отец… он откупился. Заплатил следователям, закрыл дело.
Я закрыла рот рукой. Мой отец. Мой герой.
— Но среди погибших был его друг. Прораб Андрей Самойлов.
— Самойлов? — я подняла глаза. — Как… Кирилл?
— Именно. Андрей Самойлов и ваш отец дружили с института. Они начинали вместе. И когда Андрей погиб по вине вашего отца… Алексея Петровича это сломало. Он жил с этим чувством вины каждый день.
Детектив достал из папки старую фотографию. На ней мой отец и другой мужчина, очень похожий на Кирилла, смеялись, обнявшись за плечи.
— У Андрея остался сын. Кирилл. Ваш отец взял его под опеку. Он растил его, как родного сына. Оплачивал учебу, продвигал по службе, сделал своим замом. Он хотел искупить свою вину перед другом. Он верил, что если Кирилл будет счастлив, то… грех простится.
— Кирилл знал? — прошептала я. — Он знал, что папа виноват?
— Нет, — покачал головой Дмитрий. — До недавнего времени — нет. Он знал, что его отец погиб на стройке Измайлова, но верил в официальную версию: несчастный случай, героическая гибель. Он боготворил твоего отца. Твой отец заменил ему родного. И тебя он, Катя, любил.
Я подняла на него глаза.
— Любил?
— Да. Он был предан тебе и компании. Но когда Алексей Петрович умер… Кирилл получил доступ к его личному сейфу. К тем бумагам, которые твой отец хранил как покаяние.
— Он нашел экспертизы, — продолжил Семен Борисович. — Он узнал, что человек, которого он называл вторым отцом, человек, который дал ему все… на самом деле убил его настоящего отца. И врал ему в глаза двадцать лет.
Я представила этот момент. Кирилл, один в кабинете мертвого тестя, читающий эти бумаги. Мир, который рушится. Любовь, которая превращается в пепел.
— Это сломало его, — тихо сказал Дмитрий. — Он почувствовал себя преданным. Использованным. Он решил, что вся забота Измайлова, его карьера, даже ваш брак — это была просто плата за молчание. Попытка откупиться.
— И он возненавидел меня, — прошептала я. — Он перенес эту ненависть на меня.
— Да. Для него ты перестала быть любимой женщиной. Ты стала дочерью убийцы. Наследницей лжеца. Символом того, что у него отняли. Он решил, что имеет право забрать всё. Вернуть долг. И уничтожить память об Измайлове, разрушив все, что связано с ним.
— А бабушка? — спросила я.
— Кирилл пришел к ней с этими документами. Он сказал ей правду. И поставил ультиматум: либо он получает компанию как компенсацию за кровь отца, либо он уничтожает имя Измайлова. Бабушка… она сломалась под тяжестью этой вины. Она решила, что семья действительно должна заплатить. И заплатила тобой.
Я сидела, оглушенная.
Это была не просто жадность. Это была трагедия. Кирилл был жертвой, которая стала палачом. Мой отец, пытаясь исправить одну ошибку, совершил другую — построил жизнь на лжи. И эта ложь, как бомба замедленного действия, взорвалась сейчас, уничтожив нас всех.
— Он любил меня… — прошептала я, и слезы потекли по щекам. — И эта правда убила его любовь. Превратила его в чудовище.
— Правда бывает страшной, Катя, — сказал Семен Борисович. — Но только правда лечит.
Я встала. Ноги дрожали, но я подошла к окну.
— Значит, так, — сказала я, глядя на мокрый город. — Мой отец виноват. И Кирилл имел право на гнев. Но он не имел права на садизм. Он не имел права наказывать меня за грехи моего отца. Боль — это не оправдание для подлости.
Я повернулась к мужчинам.
— Мы не будем это скрывать. Мы опубликуем правду. О трагедии 96-го года. О вине отца. О мотивах Кирилла. Пусть все знают. Я не боюсь.
— Это уничтожит репутацию компании, — предупредил Дмитрий.
— Мы построим новую, — твердо сказала я. — Мы выплатим компенсации. Мы признаем ошибки. Но Кирилл… Кирилл ответит за свои преступления. Он выбрал месть вместо прощения. И этот выбор должен привести его в тюрьму.
Глава 41
Проснулась я от запаха. Жареный хлеб и кофе. Настолько земной и уютный запах, что первые пару секунд я даже не поняла, где нахожусь.
Потолок был в трещинах. Обои — в цветочек. Моя старая квартира.
Я резко села на диване. Голова отозвалась тупой болью, тело ломило, как после гриппа. События вчерашнего дня обрушились на меня лавиной: шприц, полиция, перекошенное лицо бабушки, арест Кирилла.
На кухне что-то звякнуло.
Я завернулась в плед и пошаркала туда.
Дмитрий стоял у плиты в той же одежде, что и вчера, только рукава свитера закатал. Он был небритый, помятый, но выглядел бодрее меня.
— О, спящая красавица, — он обернулся, держа лопатку в руке. — Я уж думал проверять, дышишь ты или нет. Двенадцать дня.
— Двенадцать⁈ — я чуть не поперхнулась воздухом. — Мне нужно в компанию!
— Спокойно, — он выключил газ. — Тебе нужно поесть. А компания никуда не денется. Я звонил секретарю, сказал, что ты