— Мы сделаем ремонт. Тебе действительно удалось прибрать двести кусков из вампирской налички?
Касабян отводит взгляд, затем снова смотрит на меня.
— Возможно, я слегка преувеличил. Скорее, пятьдесят.
— Для начала этого хватит. Упакуйте всё в сумки, и я отнесу их в «Макс» через Комнату. Так нам не придётся совершать прогулку позора через вестибюль на глазах у всех.
— Первое, на что я хочу потратить деньги, — это большой холодильник. Я не позволю пропасть всей этой еде.
— Чёрт, да.
Кэнди бросает записку на стол и наливает себе ещё вина.
— Проклятие, мальчики, вы как моя первая подружка. Она называла себя «белым мусором» [147], но я не понимала на самом деле, что это значит, пока она не съехала. Забрала с собой все консервы и туалетную бумагу.
— Возьми туалетную бумагу, — говорит Касабян. — Отличная идея.
Все встают, хорошее настроение рассыпалось, как крошки от краба на моей тарелке. Я направляюсь в спальню, когда Касабян говорит: «Я собирался сказать тебе завтра. Я видел ещё кое-что забавное, когда праздно осматривал Ад».
— Да? И что же?
— Тот важный священник, Мерихим. Ты говорил, они с той отвязной монахиней, Деймус, враги.
— И?
— Я видел, как они тусовались вместе. Мне они не показались врагами.
Это многое объясняет.
— Я был прав, когда говорил это. Теперь я ошибаюсь. Ничего страшного.
— Ладно. Я просто подумал, что ты захочешь узнать.
— Спасибо.
— Спасибо.
Мы оба смотрим друг на друга.
— Какое-то странное ощущение, — говорит Касабян.
— И в самом деле. Давай не будем повторять это в ближайшее время.
— Ага. Давай не будем.
Кэнди в спальне достаёт одежду из шкафа и складывает стопкой на кровати.
— Подожди минутку.
Она поворачивается и смотрит на меня, расстроенная, но старается этого не показывать.
— Сядь, — говорю я.
Она бросает пару футболок и садится. Я иду к гардеробу в гостиной и возвращаюсь с примерно метровой картонной коробкой, похожей на высокую и тонкую коробку из-под обуви.
— Счастливого Рождества.
— А как насчёт всего того, что нам надо дожить до Рождества, так что мне нужно подождать?
Я кладу коробку ей на колени.
— Это была трудная пара дней. Я понял, что всем нам нужен небольшой подарок.
— Ага, я слегка приревновала, когда Касабяну ты купил собачку, а мне ничего не подарил.
— Открой коробку.
Она улыбается и отрывает скотч по сторонам.
— Чёрт возьми, да, — говорит она, поднимая гитару.
— Это «Фендер Дуо-Соник» середины семидесятых. Тот парень сказал, что это кусок дерьма, но она в точности такая, как первая электрогитара Патти Смит [148].
Она пристраивает её на колени и берёт аккорд. Это ужасно.
— Думаю, сначала тебе нужно её настроить.
Я сажусь рядом с ней.
— Откуда она у тебя?
— Один парень задолжал мне услугу.
— Что за услугу?
— Я не сломал ему руки.
Она наклоняется и кладёт голову мне на плечо.
— Что теперь будем делать?
— Паковать вещи. Переберёмся в «Макс» и там уже будем разбираться.
— Трудно спасать мир.
— Ага, но мы хотя бы не во Фресно.
Она тычет меня локтем в бок.
— Я никому ничего не говорил, но, когда мы уплывали из Килл-сити, мне кажется, я видел одного из Ангра.
Кэнди отстраняется.
— Он вырвался в город?
— Нет. Её засосало обратно в молл. Но это означает, что они близки к тому, чтобы выбраться.
— Блядь.
— Прости. Мне нужно было кому-нибудь об этом сказать. Не говори никому больше.
— Ладно.
— Нам пора паковаться.
— Ладно, — повторяет она. — Спасибо за гитару. Я обратила внимание, что ты не подарил мне усилитель.
— Нет. Не подарил.
— Трус.
— Чертовски верно.
Спустя час я вручную перетаскиваю вещи через Комнату в «Макс Овердрайв». Всё делаю в одиночку. Было бы слишком странно, если бы Кэнди с Касабяном маршировали мимо и каждые несколько минут видели отца Травена. Я извиняюсь перед ним каждый раз, когда прохожу. Приношу ему несколько подушек и одеяло. Не то, чтобы он замёрз в комнате. Температура никогда не меняется. Но это обычные вещи. Вещи, которые позволят ему чувствовать себя человеком в довольно нечеловеческой ситуации. Я оглядываюсь в поисках книги, которую мог бы ему дать, но всё, что нахожу, — это месячной давности номер «Энтертейнмент Уикли».
— Я скоро заберу кое-что из твоих вещей у Видока. Обещаю.
— Знаю, — отвечает он.
Он такой, пиздец, искренний, что это аж просто разбивает сердце.
На нижнем этаже «Макс Овердрайв» до сих пор лабиринт из брошенных тряпок и пустых банок из-под краски, оставшихся с тех пор, как здесь прекратился ремонт после бунта зомби. По крайней мере, жилые помещения наверху в приличном состоянии. Как будто там кто-то жил. Здесь есть не слишком маленькая жилая зона с настоящими окнами, через которые проникает солнце, и прилегающая ванная комната. Конечно же, пара видеоэкранов для фильмов. Они кажутся маленькими и убогими после плоского экрана, словно из кинотеатра под открытым небом, в «Шато». Первое, что нам сюда нужно, — это холодильник побольше. Второе — экраны побольше.
Наши с Кэнди голоса перевесили Касабяна, так что нам досталась комната наверху, а ему — территория торгового зала. Он может ночевать на матрасе, который мы украли из его спальни в «Шато». В любом случае внизу ему будет лучше, учитывая ненадёжную ногу. Мы просто беспокоимся о его бытовых условиях.
— Знаешь, здесь нам придётся быть поосторожнее с мебелью, — говорю я Кэнди. — Вряд ли мы теперь сможем звонить на ресепшен каждый раз, когда сломаем журнальный столик или комод.
— Это лишь сделает процесс более захватывающим.
— Можно покрыть всю комнату пузырчатой плёнкой.
— И у тебя наконец-то будет палата для буйных с мягкими стенами, о которой ты всегда мечтал.
Около полудня во входную дверь «Макс Овердрайв» стучит Аллегра. Кэнди впускает её.
— Я заходила в отель, но мне сказали, что вас там больше нет. Они спрашивали, не знаю ли я адрес, куда вы съехали. Полагаю, из пентхауза пропало постельное белье и кое-какая мебель.
— Поднимайся наверх, и я покажу тебе наш почти новый диван, — говорит Кэнди.
Аллегра вздыхает.
— Пентхауз был милым, но, полагаю, ничто не вечно.