Андрон улыбнулся. В ответ Елеазар только скривил губы. Андрон достал из сумки бутылек из темного стекла с ореховой пробкой.
– Сие лекарство очень дорогое! – важно произнес Андрон. – Оно отправляет человека в страну снов, и он совсем не чувствует боли. Снадобье сие привезли из славного города Милана. Сие есть суть смешения настоев: опиумного мака, травы болиголова, корня мандрагоры, травы шелковицы, плюща и многих других. В Аптекарском приказе счет ему аки золоту. Кому выдали, сколько, сдал ли сие снадобье в приказ обратно.
Елеазар непроизвольно дернул рукой со стороны раны. Андрон нанес содержимое из темного бутыля на кусочек тряпицы и подошел к Елеазару.
– Вдохни глубже, старче, сей аромат! – настоятельно произнес лекарь. – Не морщись, ибо чем больше вдохнешь, тем легче тебе будет.
Андрон поднес тряпицу к лицу Елеазара. Старец закашлялся, а затем чихнул. Андрон удовлетворительно кивнул головой. Скоро пары снадобья начнут работу, и старец погрузится в беспробудный сон. На всякий случай, если больной очнется, Андрон велел стрельцам приготовить веревки, дабы связать старцу ноги и руки. Но пока этого не требовалось. Глазные яблоки старца закатились, и сознание Елеазара вновь погрузилось во тьму.
Андрон осторожно расширил рану щипцами, а другими извлек пулю от пищали. Теперь необходимо было обработать края раны и сшить их иглой с нитью.
Стрельцы принесли веревки, однако дальше отходить не стали, прислушиваясь к тому, что говорил Андрон лежащему в беспамятстве Елеазару. Ходило поверье, что лекари знаются с нечистым, оттого и разговаривают сами с собой. Но лекарь Андрон, на время экспедиции приписанный к полку Волохова, ни в чем подобном замечен не был. Да, разговаривал с больными, так то его работа лекаря.
Особое беспокойство всегда вызывал процесс заживления раны. Она чаще всего начинала гноиться, несмотря на то что инструмент ополаскивали кипяченой водой, и тогда неминуемо возникал сепсис, с коим справиться было почти невозможно, больной с течением времени покидал грешную землю и отправлялся в места согласно бремени своих грехов. С Елеазаром же все было наоборот. Края раны были чистыми и не воспаленными. Андрон приписывал это случаю или удачному стечению обстоятельств, а уж никак не святости больного. Хотя, судя по важности старца, и в это можно было бы легко поверить.
Андрон довольно кивнул головой, удовлетворенный исходом своего лечения старца, и взялся за бинты, чтобы перевязать рану. Старику необходимы были покой и питье. На еду у него вряд ли были силы. Главное, чтобы рана стала затягиваться, после чего старца можно было перенести в лагерь на пристани.
Справившись у Андрона о том, все ли завершено, и выяснив, что судьба старца теперь в руках Божьих, стрельцы потеряли интерес и к нему, и к лекарю. Достав из карманов мелкие монеты, они занялись делом более уместным в их случае – игре в кости.
Андрон же вышел из хижины с походной фляжкой в руках, в коей почти доверху плескалась горькая. Вынув из кармана маленький железный стакан, Андрон до краев наполнил его горькой и, тяжело выдохнув, опрокинул вовнутрь. Караульные стрельцы понимающе кивнули и пригласили лекаря составить им компанию хотя бы не в игре, а в употреблении горькой. Денек выдался богатым на события. Нервы у многих натянуты как струна. Тут грех не выпить, а особенно лекарю Андрону, сотворившему почти чудо.
Чудес в своей практике лекаря Андрон сотворил немало. Вправлял вывихи и переломы, лечил падучую и моровую язву. Сам едва остался жив, за что воздавал благодарность Царице Небесной и святому Пантелеймону.
Иноки шли тихо, едва ступая всей ступней на мягкий полог из сосновой хвои. Согнутые спины монахов, будто холмики грибов, мелькали меж древ. А иногда казалось, что иноки и не крадутся вовсе, а беззвучно парят над землей, словно Господь услышал молитвы архимандрита Никанора и наделил отправленных им монахов невидимыми крылами. Лесные трещотки сороки тихо расселись на ветвях и умолкли, провожая монахов любопытными взглядами.
Макарка, ведущий маленький отряд иноков, удивлялся такому поведению сорок. По обыкновению своему, сороки, завидев мальчишку на лесной тропе от монастыря до Филипповой пустыни, тотчас поднимали свой беспокойный гвалт. «Человече идет, человече». А сейчас сороки ни разу не открыли свои черные клювы. Видать, сами ангелы небесные спустились с облаков, дабы дать трещоткам наказ: клюва своего черного и болтливого не открывать. Делу богоугодному своими криками не мешать.
В просвете меж древами на деревянном куполе лесной часовни мелькнул крест. Макарка остановился, присел и поднял руку. Монахи и Зосим, увидев Макаркин сигнал, тихо последовали ему. Макар прислушался. Ветер приносил обрывки слов людей, но, запутавшись в деревьях, они стали совсем неразличимы.
Зосим жестом подозвал иноков к себе.
– Останемся тут, братие, – указал он.
Повернувшись к мальчишке, Зосим тайно подмигнул тому. Макарка все понял. Макарке, с малолетства своего привыкшему крутиться промеж монастыря и окрестных деревень, большего объяснения и не требовалось. Сорвав и сложив в большой пучок ветки зеленого папоротника, Макарка соорудил маскировочный куст. На случай, чтобы прикрыться, если окажется на открытом месте.
Иноки уселись кружочком вдоль кустов папоротника и достали Псалтырь.
– Только тише, братие! – еще раз попросил монахов Зосим. – Услышат стрельцы, шум поднимут, тогда и вовсе преподобного не вытащим из лап царских.
Монахи дружно закивали головами, соглашаясь со словами Зосима.
Макарка крадучись пошел на шум голосов.
– Как мыслите, братие? – поинтересовался Зосим. – Управится мальчонка?
Иноки друг за другом перекрестились.
– Этот справится! – буркнул один из них. – Его Никанор не за красивые очи у себя на посылках держит и прикармливает.
– Хороший мальчонка, – согласился с ним другой. – Подрастет, послушником при монастыре станет.
– Дай Бог! – согласился с ними Зосим.
Макарка уже видел мелькавшие у лесной часовни красные кафтаны. Один ли стрелец ходил или дюжина, Макарка счесть не мог, так как лиц не различал из-за расстояния. Метрах в ста от часовни стояла и хижина преподобного Елеазара, а меж ними – береза кривая о двух стволах, словно рогатина, пробившаяся из земли. Березу-рогатину Макарка видел, а хижину преподобного – нет. Да и видел бы, так заметил бы караульных стрельцов и лекаря, усевшихся на толстом пологе из папоротника. Макарка дал Зосиму знак и, пригнувшись, шмыгнул меж берез в сторону пустыни.
«Пустынь, на то она и пустая, что нет никого!» – заметил себе Макарка.
Но у хижины преподобного старца люди были. Два стрельца, оставленных Волоховым, и лекарь. Они негромко разговаривали меж собой и пили горькую. Крестьян-поморов видно не было.
«Разбежались все, когда стрельцы нагрянули», – отметил Макарка.
Двое стрельцов и лекарь для пяти вооруженных пищалями иноков и голиафа