Дознаватель запустил руку в деревянную чашку с мясом.
– Шлет, – отозвался дознаватель. – А тебе, стало быть, боярин, помощников Аввакума требуется изловить и в Москву доставить.
Дознаватель впился зубами в жареное мясо и оторвал кусок. Пережевав его, посмотрел на Неелова и ухватился за полотенце, вытирая руки.
– В Москву, в кандалах, пред светлы царевы очи.
– Может, есть кто на примете? – ненавязчиво поинтересовался Неелов.
Дознаватель отрицательно помотал головой и вновь впился зубами в куриную ногу.
– Ты запивай, запивай, боярин, – подбодрил его воевода.
– Не боярин я, – перебил Неелова дознаватель. – Дьяк Разбойного приказа Федор Елистратов. Звания дворянского. Почитай уж десяток лет сыском у государя занимаюсь.
Неелов согласно кивнул. Федор продолжил:
– Никогда далеко от столицы не уезжал, а тут на тебе, в самую глушь государства послали.
Неелов усмехнулся:
– Так и меня сюда сослали, не один ты.
Елистратов налил горькую в стопку. Налил не слишком много, с пять наперстков. Опрокинув стопку, он лихо подхватил с тарелки щепоть квашеной капусты с клюквой и со смаком отправил ее в рот.
– Хорошо у тебя, Иван, – довольно процедил Елистратов, – однако не пить да закусывать приехал. Дело государево. Очень важное.
Неелов едва повел бровью и осторожно заметил:
– Ну, коли дело, то давай думать, дьяк, как нам наказ государев исполнить.
Елистратов склонился к воеводе и тихо заговорил:
– Намедни у протопоповой жены и сыновей обыск учинили. Нашли за печью туесок берестяной с письмами от Аввакума из Пустозерска. Царь велел общение прекратить, помощников – в кандалы и в Москву, в подвалы царские.
Неелов удивленно пожал плечами:
– Как такое может быть, дьяк? В людях своих я уверен. Письмо Аввакум писал с хулой на царя, было такое дело. Забрал и сжег в печи. Да и караульные стрельцы мне письма Аввакумовы не раз приносили. Ни одно письмо не утаили и без дозволения не отправили.
– Не отправили, – согласился Елистратов. – Однако же нашли письма-то Аввакумовы.
Неелов призадумался. Он ухватил вилку и с силой воткнул ее в миску с капустой.
– От Пустозерска до Мезени верст двести будет. Просто так письма не передашь.
– Не передашь, – согласился с ним дьяк.
– А не держит ли в Пустозерске кто из посадских голубятню?
Воевода нахмурил брови. Он понял, к чему ведет разговор этот московский сыщик, однако запираться не стал. Дознанием все равно из посадских вытянет, а государю доложит, что укрывал воевода Неелов своего человека, караульного стрельца Хлыстова.
«Эх, Яша, Яша, – про себя посетовал воевода. – Не удержался, прельстился на речи еретиков. Может, на жалость протопоп надавил, на милосердие христианское? Как тут теперь быть?»
Воевода повесил голову. Надо повиниться перед дьяком. Недосмотрел, мол, за караулом. Так ведь и не за агнцем Божьим смотреть приставили. Волк в овечьей шкуре. Душу Неелова разрывали раскаяние и злоба. Раскаяние перед царем. Злоба на себя.
Московский дьяк учуял борьбу внутри воеводы, потому прекратил есть и молча сидел, повернувшись к окну. Ждал, пока воевода сам все выложит. Не впервой дьяку раскаяние от служивых людей слушать.
– Есть у меня стрелец караульный, – начал Неелов. Он остановился, утер слезу с глаза и продолжил: – Кличут Яковом Хлыстовым.
Дьяк одобряюще кивнул: мол, верю, воевода, всякое бывает, не твоя вина в том.
– Службу Хлыстов караульным в остроге несет, где Аввакум с товарищами заключен. Служит справно, не жалуется, да и из посадских дурного про него никто не скажет.
Дьяк оживился.
– Держит Яша голубятню малую во дворе. Давно держит.
Елистратов подхватил со стола кувшин и налил в обе стопки.
– Ты выпей, Иван, – предложил он. – Выпей, легче станет. Знаю, что тяжко.
Слова дьяка потихоньку успокоили Неелова. Они чокнулись за здоровье царя. За веру истинную православную. Закусили.
– Вели позвать своего Хлыстова, – спокойно предложил дьяк.
Воевода щелкнул пальцами. В дверях показался парень лет шестнадцати.
– Сенька, тащи сюда Хлыстова. Передай, воевода срочно велел.
Дьяк довольно закивал головой.
– Да смотри, чтобы не убег.
Сенька кивнул.
– Возьми моих двух людей! – вдогонку кинул Елистратов.
Сенька хлопнул дверью.
Яков Хлыстов возился в своей голубятне. Его сизари сидели в маленьком деревянном сарайчике, голубей же разбойников Хлыстов оставил в их клети. К своим выпускать не стал. Кормил, конечно, так, как и своих. Бросил горсть пшеницы, налил деревянную миску воды.
Сегодня, как назло, над Пустозерском кружила пара соколов, да чуть поодаль от них расправил крылья черный коршун. Коршуна Яков не боялся. Не по силам ему взять на лету хорошего голубя, а сокол враз собьет.
Хлыстов потихоньку вычистил клеть и присел на деревянной лестнице. День разгорался чистый, солнечный. Ветерок приятно обдувал лицо. В самый бы раз сложить пальцы да как свистануть, подняв сизарей в небо, размечтался Яков.
Внизу у лестницы внезапно появился Сенька, служка воеводы Неелова. Сенька, мечтательно задрав голову вверх, спросил:
– Чего не гоняешь? Небо вон какое чистое.
Хлыстов тяжело вздохнул.
– Приглядись внимательно – что видишь?
– Вижу две маленькие точки, – отозвался Сенька.
– Так вот, соколы это, нельзя птиц выпускать, – со знанием дела изрек Яков.
Сенька понимающе кивнул.
– Чего прибег-то?
– Воевода кличет! – звенящим мальчишечьим голосов ответил мальчонка. – Гости у него на дворе.
– А что за гости? – поинтересовался Хлыстов.
– Из Москвы, говорят, от царя самого. При конях и саблях все.
Сердце Хлыстова налилось кровью. Полезли тягостные размышления. Уж не по его ли душу слуги царские пожаловали? Небось, поймали голубка его с письмом Аввакумовым.
– А ты чего нос повесил? – поинтересовался Сенька.
– Ты иди, скажи воеводе, буду вскорости, – отослал мальчонку Хлыстов. – Скажи, соберусь только.
Хлыстов слез по лестнице и тоскливо посмотрел в сторону дома. Он уже все понял. Руки охватил мелкий тремор, сердце запрыгало, словно бешеная собака у ворот. «Идти надо все равно, – попытался успокоить он себя. – Невелик грех – письмо отправил, не измену же сотворил».
Заходить в дом и прощаться с домашними Яков Хлыстов не стал. Чай, не навечно. Может, и обойдется все, чего нюни развесил? А не обойдется, так ответит перед царем и воеводой. Что посеешь, то пожнешь, вспомнил он поговорку.
Тихо отворив калитку, Хлыстов вышел на улицу. Никто из домашних не заметил, как он вышел, не выбежал с расспросами: куда и зачем. Оно и к лучшему. Люди Елистратова чуть отстали, позволив Хлыстову дойти до дома воеводы без лишних вопросов со стороны черни и посадских. Яков понимал, что вести о его аресте в тот же час разлетятся по Пустозерску голубками, едва его выведут за околицу дома Неелова. Но тут уж ничего не попишешь. Виновен.
Неелов сидел