– Тебя что, Иван, гложет? – напрямую спросил он.
Неелов задрал глаза к небу, а потом тяжело вдохнул в себя воздух.
– Хватит ли оцепления стрельцов?
Василий покачал головой и, пытаясь осознать ситуацию, спросил:
– Считаешь, народ попытается отбить протопопа?
Неелов спустился ниже на одну ступеньку и расстроенно махнул рукой.
– Ничего я не считаю. Отбить не отобьет, но бузить народишко начнет. А там и до смертоубийства недалече. Невинная кровь прольется, и не раскольников этих, а, не дай бог, детишек и баб. Али, думаете, туда мужики одни придут? А мне что потом государю писать? Не уследил воевода Неелов, не углядел. Не предотвратил смуту.
Уголки губ посыльного из Москвы сначала немного поднялись, а спустя секунду он и вовсе рассмеялся.
– Вон ты о чем, Иван? Не тебе о том печалиться. – Василий положил воеводе руку на плечо. – Думаешь, государь наш Федор Алексеевич не предвидел того?
Неелов удивленно взглянул на гостя.
– Знал государь! – продолжил посланник. – Все знал. Потому и мы здесь. Не одному тебе, Иван, сие расхлебывать.
Неелов с интересом повернулся к посыльному:
– Придумали что, как народ-то утихомирить?
Василий полез в полы кафтана и достал из него несколько писем, перевязанных красной лентой.
– Что это? – искренне удивился Неелов.
– Письма то Аввакумовы, – морщась, прошептал посыльный. – Здесь вся мерзость начертана, что протопоп государям нашим писал. Зачтем народу перед самой казнью. Народ наш православный прежде всего государя своего почитатьолжен и патриарха. А кто не так, – посыльный подмигнул воеводе, – того и не жалко. Хватит твоих служивых. Никто не осмелится руку поднять.
Неелов страстно перекрестился, но посыльный крепко ухватил его за ворот кафтана.
– Одного прошу, Иван: сам не пей и людям своим не давай.
Неелов согласно кивнул.
– К вечеру пришлю за тобой, как время придет! – буркнул Василий и направился к выходу.
Кирьян тем временем проверял у вверенных ему стрельцов обмундирование. Одному ножны у сабли почистить, другому шапку подлатать, третьему и вовсе сапоги на новые сменить.
– Оборванцы какие-то, а не государевы слуги! – рыкнул на своих людей Кирьян.
В самом Пустозерском остроге было тихо. Караульные важно прогуливались вдоль бревенчатого частокола острога, гордо водрузив пищаль на плечо, и с ухмылкой посматривали на маленькое рубленое оконце в одном из срубов, где сейчас несли свой крест пустозерские узники.
– Тихо, однако, сидят! – важно произнес один из караульных стрельцов, поравнявшись со своим товарищем.
Стрелец лихо улыбнулся товарищу и кинул взгляд в сторону тюрьмы.
– Притих сегодня наш Аввакум-то.
– Да и бог с ним! – рявкнул в ответ другой караульный, потянув бородатую морду к небу. – Весна ныне рано пришла, – довольно пробурчал он, щуря левый глаз от солнца.
Стрельцы, так и не разойдясь в разные стороны, принялись обсуждать дела по хозяйству, что предстоит им вести, когда полностью сойдет снег.
По деревянному оконцу в воротах острога несколько раз глухо ударили кулаком. Караульные нервно дернулись и стянули пищали с ремней.
– Кого там черт принес! – во всю глотку заорал старший из караульных.
– Отпирай давай начальству! – раздалось в ответ.
Караульные пожали плечами. Голос у ворот был явно похож на голос десятника Кирьяна.
– Чего это он приперся в такой ранний час? – недовольно поинтересовался караульный, но десятник Кирьян был столь настойчив с своем желании поговорить с караульными, что пальнул из пистоля в воздух, сопроводив выстрел отборнейшими ругательствами в сторону караульных.
Старший караула, услышав ругань Кирьяна, тотчас бросился к калитке и отпер ее, не забыв при этом вытянуться, словно стручок гороха.
Кирьян, недовольно озирая злющими глазами острог, перешагнул порог калитки и оказался внутри.
– Не ждали тебя, Кирьян Иваныч, – принялся оправдывать свою задержку караульный.
Кирьян махнул рукой.
– Не затем я пришел, стрельцы, – прохрипел он и размашистым шагом зашагал прямо к срубу.
Караульные, удивленные столь внезапным появлением начальства, засеменили следом за Кирьяном.
Подойдя к оконцу сруба, Кирьян на минуту замер, словно прислушиваясь к происходящему внутри. Убедившись, что все в порядке, он осторожно стукнул три раза по бревну.
– Жив ли ты, протопопушка Аввакум? – ласково позвал десятник.
За оконцем послышалось тихое ворчание, а затем показалось заросшее темное лицо с голубыми глазами.
– Я-то жив, а вот ты-то как, Кирьянушка?
Десятник от неожиданного появления лица Аввакума отпрянул от оконца и перекрестился.
– Чего крестишься-то без надобности? – усмехнулся узник. – Али испужался ты меня?
– Тьфу на тебя, мятежник! – выругался Кирьян. – Людей пугаешь только.
– А я не пугаю, – довольно произнес Аввакум. – Я с человеками играю. Вот и с тобой сыграл.
Десятник с раздражением плюнул на апрельский снег.
– Некогда мне тут с тобой в игры играть! – рявкнул Кирьян.
– А чего приперся тогда? – так же ласково поинтересовался Аввакум.
– Воевода прислал проверить, жив-здоров ли, часом, протопоп наш.
Аввакум хитро прищурился. Сейчас в лучах солнца десятник мог хорошо разглядеть лицо узника Пустозерского острога. Он и раньше видел его не раз. Удивляться и разглядывать там особо нечего было. Продолговатое худое лицо, но лоб широкий. Борода с усами каштанового цвета. Так бороду с усами все попы на Руси носили во все времена. Это латиняне безусые да безбородые. А русский поп обязан с бородой быть, хоть в приходе у себя, хоть в кандалах в царском остроге.
Но вот глаза Аввакума были чисто голубого цвета. Пронзительные глаза, да настолько, что иному прихожанину казалось, что в саму душу протопоп заглядывает. Смотрит и все из нее наружу вытаскивает и говорит:
– Вижу. Всего тебя, раб Божий, вижу, до последней косточки. Все твои помыслы греховные.
Десятнику Кирьяну такие откровения Аввакума не по душе были. Негоже другому человеку по чужой душе, как по собственной избе, шастать. Кирьян и на исповеди с причастием не слишком словоохотен был. И своим людям при острожном карауле строго-настрого велел с протопопом мятежным не разговаривать, тем более не слушать его проповеди, иначе сгинут, как Яков Хлыстов, и следа не сыщешь. Историю караульного стрельца Якова Хлыстова в Пустозерске люди хорошо помнили. Пошел на поводу у Аввакума стрелец и сгинул. А где сгинул, и не знал никто. Только воевода Иван Неелов знал, что забрали Хлыстова в Москву по велению самого покойного государя Алексея Михайловича, отца нынешнего царя. А что далее было, тут уж и сам воевода не ведал.
– Авдотья! – В слюдяное оконце избы тихо постучали.
Баба, что суетилась у печи, удивленно подняла голову. Стук в оконце повторился. Авдотья, обтерев руки о цветастый передник, отложила кочергу и вышла в сени. Дворовый пес Мамай заливался глухим лаем в сторону ворот.
Авдотья, перекрестившись, не спеша, насколько позволял ей возраст, поковыляла к воротам. На пороге