Наконец бородатый мужик раскрыл рот и выдавил из себя лишь одно слово, после чего густо разревелся, словно баба, у которой на базаре украли кошель. Авдотья ахнула и кинулась бородатому мужику на шею. Из голубых глаз иноков так же густо потекли слезы, словно это они наконец после долгих скитаний вернулись в родной дом, а не этот сгорбленный мужик, от солдатской выправки которого остались лишь слезы. Мамай тоже узнал хозяина и, дико скуля, рванул навстречу Якову, пытаясь сорваться с веревки.
– Дети где? – первое, что спросил Яков, переступив родной порог.
Авдотья всплеснула руками.
– Так почитай третий годок в Москве служат при дворе государя.
В глазах Якова поплыли и стол, и печь, и образа в красном углу. Енакие и Симона бережно подхватили за руки бывшего стрельца и усадили на лавку подле дверей. Авдотья уже стояла рядом, держа в руках деревянный ковш с квасом.
Все, что было в доме съестного, в один миг очутилось на столе. Авдотья принесла из чулана бутыль с водкой и выставила на стол, который она бережно застелила белой скатертью, что берегла для самых дорогих гостей.
Хлыстов осторожно опрокинул чарку и ухватил рукой огурец прямо с тарелки. Авдотья смотрела на мужа заплаканными глазами, так и не решаясь сказать ему новость, что разнесла по Пустозерску местная ребятня. Иноки уловили ее нерешительность. В воздухе Пустозерска и так висело предчувствие чего-то дурного и страшного, и нерешимость хозяйки еще больше усиливало его.
– Говори как есть! – настоял на своем Хлыстов.
Авдотья поведала ему, что еще день назад в Пустозерск заявились царевы посланцы с письмом к воеводе.
– Что в письме-то? – поинтересовался Яков.
Авдотья закрыла лицо руками.
– Говори же, хозяйка, – упросили Авдотью иноки.
– Государь Федор Алексеевич повелел сегодняшним днем сжечь пустозерских раскольников прямо на костре.
Иноки ахнули, из их глаз вновь хлынули слезы.
– Воевода приказал рубить сруб из бревен на берегу Печоры. Их всех, страдальцев, и поместить.
Авдотья замолчала. Хлыстов насупился.
«Ежели протопоп Аввакум в Пустозерском остроге, а царь молодой велел раскольников пожечь, стало быть, и Аввакум вместе со всеми сгинет. Грешное дело же. Разве старик этот, проповедник, помешал им чем? Умер уже прошлый царь. Чего новый так на Аввакума взъелся, что жизни лишить хочет?»
Так Яков Хлыстов поразмыслил, но у Авдотьи спросил:
– Что же в вину им вменяют?
Авдотья только покачала головой и развела руками.
– Кто знает, батюшка, что новый царь удумал. Люди говорят, будто пес облаял Аввакум царское семейство, вот царь и не утерпел.
Яков сморщил лицо. Вот уж не ждал, не гадал.
Иноки молча вперились глазами в стол и тихо сопели. Никто из них не начал шептать молитвы или креститься. Хлыстов был явно удивлен таким поведением Симоны и Енакие, что подчас молились и крестились, казалось бы, вообще без какого-либо повода. На иноков словно наложили печать безмолвия. Хлыстов понимал причину их молчания, но предпочел не тревожить их печальные раздумья.
– Когда казнь-то? – сухо поинтересовался Яков у жены.
– На базаре бабы шушукались, что вечером воевода дело мерзкое затеял. – Авдотья перекрестилась. – Сам-то воевода наш вовсе не хочет смерти этих раскольников, однако царские посланцы настаивают, чтобы не тянул, покудова они в Пустозерске.
Авдотья замолчала. В избе воцарилась гробовая тишина, только Енакие и Симона сопели в обе ноздри, утирая с глаз слезы.
– Пойдем ли поглядеть? – осведомилась Авдотья.
– Дома сиди! – рявкнул Хлыстов. – Не ярмарка развлечения искать.
Авдотья опустила глаза.
– Мы пойдем посмотреть, – отозвались иноки. – Хотя бы одним глазком на батюшку Аввакума взглянуть. Помолиться за душу его.
Хлыстов понимал, что отпускать иноков одних – значит позволить им найти на свои шеи гнев Неелова и пришлых. Мало ли что чернецы сотворят. Там и без них почитателей протопопа мятежного хватает. Не дай бог, люди давку устроят.
– Пойду с вами! – твердо произнес Хлыстов. – Присмотрю.
Иноки благодарно сверкнули голубыми глазами.
Огненные корабли
Место, где плотники рубили сруб, было зажато на небольшом береговом пятачке, полукругом врезающемся в реку. С одной стороны густой еловый лес, а с другой – пустошь, поросшая сухой травой. После обедни в пустозерской церкви народ не расходился по домам, толпясь и беснуясь у ограды церкви.
– Чего ждем, народ православный? – вопрошал местный дурачок Тимошка, напялив на себя скоморошеское одеяние, вовсе не соответствующее его статусу попрошайки и задиры Пустозерска.
Посадские нехотя отмахивались от крикливого дурака, как от надоедливой мухи, так и норовившей заползти в кружку с чаем. В глазах людей читались гнев и бессилие, помноженные на непонимание происходящего. Шепот, с которым посадские передавали друг другу новость, до самых глубин тронувшую их сердца, становился все громче. Никто уже особо не боялся караульных стрельцов, с интересом наблюдавших за собравшимися у ограды людьми. Шепот и трепет спустя некоторое время превратились в открытое негодование и злобу.
Из толпы понеслись крики:
– Идем на берег! Отобьем у царевых слуг нашего батюшку Аввакума.
Стрельцы тут же примечали самых ретивых из посадских и по ходу движения толпы к берегу Печоры старались выдернуть их из строя, скрутить и сопроводить в острог.
Деревянный сруб для казни пустозерских узников был уже давно срублен, да и рубить там особо было нечего. Так, срубили замки на стволах, скидали сруб. Ни окон, ни дверей. Колодец, да и только. Стрельцы натаскали вовнутрь сруба охапки сухого сена и стали терпеливо ожидать, когда же старший десятник Кирьян доставит приговоренных к месту казни.
Едва завидев на берегу сруб, окруженный плотным кольцом из стрельцов, посадские бабы тут же завыли и запричитали.
– Началось, – досадливо фыркнул воевода Неелов, крепко сжав в ладонях поводья лошади.
Московский гость, прищурив глаза, харкнул на едва пробившуюся зеленую траву.
– Остановить их нельзя? – хрипло спросил он.
– Куда там! – ехидно отозвался воевода. – Еще хуже будет. Совсем народ ошалеет. Только держись. – Воевода неуклюже покачал головой и тяжело вздохнул: – Принесла вас нелегкая.
Эти слова он адресовал посланцам царя, которые находились рядом с ним, сидя в седлах своих лошадей.
Посланец царя сердито покосился на Неелова и рявкнул:
– Так то государева воля. Не моя, Иван.
Неелов дернул за поводья и направил коня ближе к месту казни, сопроводив это грубым:
– То-то, что не твоя. Сидели еретики спокойно и еще тыщу лет сидели