— Равновесие удерживает тот, кто контролирует точку обзора, — Леманский коснулся экрана пальцем. — А точка обзора находится здесь, в этом подвале.
Третья сцена завершилась гулом оживающей аппаратуры. Владимир покинул отдел, чувствуя, как пазл великой сетки вещания заполняется самым опасным и манящим компонентом — реальностью большого мира. Он прорубил окно, и теперь оставалось лишь научить страну правильно в него смотреть.
Аппаратная Второй студии напоминала операционную перед сложнейшим вмешательством. Воздух был пересушен кондиционерами, в темноте ярко светились экраны контрольных мониторов, а Владимир Игоревич сидел перед пультом, вслушиваясь в ритм дыхания съемочной площадки через наушники. Сегодня он тестировал не технику и не декорации, а саму человеческую природу — «эффект присутствия», концепцию, которая должна была превратить диктора из государственного громкоговорителя в близкого друга каждой советской семьи.
За стеклом, в сиянии софитов, сидела молодая женщина — новый диктор, отобранная Леманским из сотен претенденток. У нее не было классической монументальной красоты актрис тридцатых годов; ее лицо обладало подвижностью, теплотой и тем, что Владимир называл «пробивающей силой взгляда».
— Камера два, возьми крупный план. Еще ближе, — скомандовал Владимир. — Степан, мне нужны ее зрачки. Зритель должен видеть, как она сопереживает тексту.
Степан, плавно ведя камеру на своей модернизированной тележке, сократил дистанцию до критической. На мониторе лицо женщины заняло всё пространство. Были видны мельчайшие нюансы мимики, легкое подрагивание ресниц.
— Теперь слушай меня внимательно, — Владимир нажал кнопку внутренней связи, и его голос зазвучал прямо в ухе диктора. — Перестань читать «на страну». Забудь о миллионах. Представь, что перед тобой сидит один человек. Он пришел с завода, он устал, у него на кухне кипит чайник. Ты не рапортуешь ему — ты делишься с ним новостью. Посмотри прямо в объектив. Это не линза, это его глаза.
Диктор заметно напряглась, но, поймав спокойный, гипнотический взгляд Леманского через стекло, вдруг расслабилась. Она чуть наклонилась вперед, сокращая дистанцию, которую десятилетиями выстраивал официальный официоз.
— Добрый вечер, — произнесла она, и ее голос лишился металлических ноток. — Сегодня в Москве выпал первый снег. Казалось бы, обычное дело, но посмотрите, как преобразились наши бульвары…
Владимир в аппаратной едва заметно улыбнулся. Это была магия. Психология парасоциальных отношений, о которой он знал из своего будущего, начала работать в 1954-м. Ведущая не вещала — она входила в дом.
— Видишь, Степа? — шепнул Владимир оператору. — Мы меняем дистанцию власти. Мы делаем ее человечной. Если человек полюбит этого диктора, он примет от нее любую информацию — и о физике Хильды, и о международной панораме. Мы создаем кумиров, чей авторитет будет базироваться не на партийном билете, а на личной симпатии.
Хильда, стоявшая за спиной Владимира, внимательно наблюдала за приборами уровня звука и частотой сигнала.
— Ты создаешь опасную иллюзию близости, Владимир, — негромко заметила она. — Это инструмент колоссальной силы. Люди беззащитны перед тем, кому они симпатизируют. Ты уверен, что наши ведущие справятся с этим бременем? Быть «родным человеком» для всей страны — это тяжелая ноша.
— Мы отберем лучших, Хильда. Тех, у кого есть внутренний стержень, — ответил Владимир, не отрывая взгляда от монитора. — Но посмотри на свет. Степан, убери этот жесткий ореол над головой. Сделай свет мягким, «домашним». Пусть тени будут теплыми. Нам нужно ощущение уютной лампы, а не допроса в кабинете.
Степан подкрутил шторки осветительного прибора. Картинка на экране смягчилась, приобрела глубину и какую-то почти осязаемую бархатистость. Это было телевидение, которого еще не существовало в мире — симбиоз высокого киноискусства и интимности частного разговора.
— А теперь — тест на сопричастность, — Владимир снова нажал кнопку связи. — Расскажи о новой школе, но не читай цифры из отчета. Расскажи, какого цвета там парты. Вспомни запах свежей краски. Ошибись в слове, улыбнись, исправься. Будь живой.
Диктор запнулась на названии улицы, на мгновение смутилась, искренне улыбнулась и продолжила. В этот момент она стала абсолютно, безусловно настоящей.
— Гениально, — выдохнул Сазонов, вошедший в аппаратную. — Владимир Игоревич, это же… это же переворот. Нас за такое по головке не погладят. Скажут — «несерьезно», «не по-советски».
— Погладят, Алексей. Потому что они сами влюбятся в это, — Владимир встал, выключая пульт. — Все хотят, чтобы с ними говорили как с людьми. Мы даем им это дефицитное чувство. Завтра мы запишем пробный выпуск с Хильдой в таком же ключе. Наука должна перестать быть «гранитом», она должна стать темой для вечерней беседы.
Владимир вышел из аппаратной в студию. Диктор сидела в кресле, переводя дух. Она выглядела опустошенной, но в ее глазах светилось понимание того, что она только что соприкоснулась с чем-то великим.
— Вы молодец, — Владимир подошел к ней и пожал руку. — Вы только что стали первым человеком в этой стране, который заговорил с народом без трибуны. Завтра продолжим. Нам нужно отточить каждый жест, каждый взгляд. Мы строим доверие, а это самая хрупкая вещь в мире.
Четвертая сцена завершилась тихим шелестом остывающих ламп. Леманский чувствовал, как фундамент его империи становится не просто техническим, а психологическим. Он создал «эффект присутствия» — оружие, которое сделает его сетку вещания абсолютной властью над умами. Теперь оставалось лишь получить последнюю подпись в Кремле, представив это чудо как высшую форму социалистического воспитания.
Кремлевский кабинет Шепилова утопал в торжественной тишине, которую не осмеливался нарушить даже далекий гул московских улиц. Высокие окна, зашторенные тяжелым бордовым бархатом, отсекали город, оставляя лишь пространство большой политики. Дмитрий Трофимович сидел за монументальным столом, освещенный лишь настольной лампой с зеленым стеклянным плафоном. Перед ним лежал «План развития вещания на 1954–1955 годы» — плод бессонных ночей Владимира и его команды.
Леманский сидел напротив, сохраняя безупречную выправку. Владимир не суетился, не пытался заполнить паузу лишними словами. Он знал: Шепилов — интеллектуал, который ценит структуру и логику выше лозунгов.
— Вы предлагаете революцию, Владимир Игоревич, — Шепилов наконец поднял глаза от ватмана, на котором была расчерчена сетка вещания. — Круглосуточное присутствие государства в частной жизни. «Бодрое утро», «Дневной университет»… Это амбициозно. Но вы понимаете, что такая плотность информации требует колоссального контроля?
Владимир слегка наклонился вперед. Его голос звучал ровно, с той долей уверенности, которая лишает собеседника желания спорить.
—