— Вечность — это слишком долго, товарищи, — голос Леманского зазвучал на весь зал, перекрывая гул разговоров. — Пока мэтры рассуждают о высоком, жизнь проходит мимо. Останкино объявляет набор в новую съемочную группу. Фильм «Операция „Тишина“». Никаких худсоветов. Никакой цензуры стиля. Мы будем снимать так, как снимают в Европе и Америке — жестко, быстро, дерзко.
По залу пронесся шепоток. Эдуард Викентьевич побагровел, но Владимир Игоревич продолжал, обращаясь уже не к директору, а к залу.
— Бюджет не ограничен. Гонорары — тройная ставка «Мосфильма». Съемки начинаются через три дня. Премьера — через месяц. И эту премьеру увидит вся страна в одну секунду. Вас узнают в каждом доме, от Калининграда до Владивостока. Вы станете не просто известными. Вы станете членами семьи для каждого советского человека.
Леманский достал из кармана визитку и положил на край стола перед группой молодых актеров, сидевших с бутылкой дешевого вина. Среди них выделялся парень с острыми скулами и холодным, волчьим взглядом — идеальный типаж для героя нового времени.
— Тот, кто хочет творить историю, а не ждать очереди на роль «Кушать подано», жду завтра в Останкино. Пропуск заказан.
В ресторане воцарилась гробовая тишина. Это был бунт. Публичное унижение системы, построенной на иерархии и выслуге лет. Мэтр «Мосфильма» хватал ртом воздух, собираясь разразиться гневной тирадой, но момент был упущен. В глазах молодых художников загорелся жадный огонь. Они услышали главное: свобода, деньги, мгновенная слава.
Владимир Игоревич развернулся и направился к выходу. Спина была прямой, походка — легкой. Архитектор чувствовал спиной, как ломается старый мир. Никто не посмел его остановить.
Уже в дверях, надевая шляпу, Леманский услышал звук отодвигаемых стульев. Обернувшись, он увидел, как парень с волчьим взглядом и еще трое молодых людей, оставив недопитое вино, быстро идут к выходу, игнорируя гневные окрики старших товарищей. За ними потянулись другие.
— Они идут, Володя, — шепнул Степан, открывая дверь черной «Чайки».
— Конечно, идут, — усмехнулся Леманский, садясь в салон. — Голод сильнее страха. А тщеславие сильнее верности традициям. Мы только что ограбили «Мосфильм», не сделав ни единого выстрела.
Машина тронулась, увозя Владимира прочь от затхлого запаха «священного искусства». В багажнике лежала пустота, но в планах уже крутилась кинопленка нового образца. Завтра павильоны Останкино наполнятся живой кровью. Война за зрителя перешла в активную фазу, и первый бой был выигран в ресторане, за столом с крахмальной скатертью.
Павильон номер четыре, наспех переоборудованный из складского ангара, встречал вошедших густым, дурманящим коктейлем запахов. Пахло перегретой пылью, оседающей на линзах мощных прожекторов, ацетоном, свежей сосновой стружкой и дешевой пудрой. Для постороннего человека этот воздух показался бы удушливым, но для Владимира Игоревича эта атмосфера послужила глотком чистого кислорода. Это был запах создания миров, аромат иллюзии, рождающейся из фанеры и света.
В центре огромного темного пространства, опутанного змеиными клубами черных кабелей, стояла декорация: мрачный подвал конспиративной квартиры. Под прицелом слепящих «Юпитеров» двое актеров пытались разыграть сцену вербовки иностранного агента. Молодой режиссер, переманенный вчера из ресторана Дома Кино, нервно теребил сценарий, боясь лишний раз повысить голос на артистов.
Съемка шла вяло. Актеры, привыкшие к театральной подаче, произносили реплики с мхатовскими паузами, картинно поворачивали головы и старались держать осанку. Сцена, которая по замыслу должна была звенеть от напряжения, напоминала читку пьесы в сельском клубе. Оператор, старый мастер с «Мосфильма», выставил камеру на тяжелый штатив и снимал происходящее общим планом, стараясь, чтобы все пуговицы на костюмах были в фокусе.
Владимир Игоревич постоял в тени декораций минуту, чувствуя, как внутри нарастает зуд. Скука. Снова та же мертвая, лакированная скука, от которой сводило скулы. Гладкие лица, чистые рубашки, статичная картинка. Зрителю предлагалось наблюдать за схваткой разведок с дистанции пятого ряда партера.
— Стоп! — крик Леманского хлестнул по ушам присутствующих резче хлопушки. — Остановить мотор! Выключить свет!
Тишина мгновенно накрыла павильон. Актеры замерли, щурясь в темноту. Режиссер вжался в плечи, ожидая разноса. Владимир Игоревич вышел в круг света, на ходу срывая с себя дорогой итальянский пиджак и бросая одежду прямо на грязный пол. Следом полетел галстук. Рукава белоснежной сорочки взлетели до локтей. Маска холодного администратора исчезла. Перед группой стоял человек, одержимый бесом действия.
— Что здесь происходит? — Леманский подошел вплотную к «шпиону» — тому самому парню с волчьим взглядом, сидевшему на табурете. — Это допрос под угрозой расстрела или беседа в библиотеке? Почему лицо сухое? Почему рубашка накрахмалена? Героя гнали по крышам три квартала! У персонажа сердце должно выпрыгивать через горло!
Владимир Игоревич развернулся к осветителям.
— Убрать заливающий свет! Оставить один рисующий прибор. Поставить «пятисотку» прямо на пол, луч снизу вверх. Пусть тени пляшут на потолке. Пусть лицо превратится в маску черепа.
Осветители, ошарашенные напором, бросились переставлять тяжелые штативы. Леманский подскочил к гримерше, выхватил из рук девушки пульверизатор с водой и безжалостно брызнул в лицо актеру. Вода смешалась с гримом, потекла грязными дорожками по шее.
— Вот так! — рявкнул Архитектор. — Теперь это похоже на правду. Теперь оператор.
Старый мастер у камеры попытался возразить:
— Владимир Игоревич, нижний свет исказит пропорции… Это против правил композиции…
— К черту композицию! — Леманский оттолкнул штатив. — Снять камеру с треноги! Взять аппарат в руки. Да, она тяжелая. Терпеть. Мне нужно дыхание кадра. Камера должна дрожать вместе с героем. Линзу — самую широкоугольную. Подойти вплотную. Так, чтобы зритель чувствовал запах страха изо рта.
Группа замерла. Ручная камера? В советском кино 1950-х? Это было варварство, технический брак, революция. Оператор, кряхтя, взвалил тяжелую «Конвас-автомат» на плечо.
Владимир Игоревич встал рядом с актером, склонившись к самому уху парня.
— Слушай меня, — голос Леманского упал до шепота, гипнотизирующего, вибрирующего. — Нет никакой камеры. Нет никакого сценария. Сейчас дверь откроется, и войдут люди, которые будут ломать пальцы. Ты загнанный зверь. Ты ненавидишь, но боишься. Ты готов перегрызть глотку, но руки дрожат. Покажи мне этот тремор. Дай мне нерв.
Актер поднял глаза. Волчий взгляд изменился. В зрачках появилась безумная искра. Парень начал дышать часто, рвано. Вода на лице смешивалась с настоящим потом. Атмосфера в павильоне сгустилась до предела. Воздух наэлектризовался.
— Мотор! — заорал Владимир Игоревич, отпрыгивая в тень. — Начали!
Сцена взорвалась. Актер