Владимир Игоревич стоял за спиной оператора, хватая того за пояс, направляя движение, толкая вперед, оттаскивая назад. Леманский сам был частью кадра, невидимым кукловодом, дергающим за нити эмоций. Архитектор чувствовал жар ламп кожей, ощущал запах раскаленного металла и чужого страха.
Сердце колотилось в бешеном ритме. Вот оно. Настоящее. Не подписание бумаг в тиши кабинета, не интриги с министрами. Создание живой материи из пустоты. Магия, которую нельзя просчитать на логарифмической линейке, но которую почувствует каждый зритель спинным мозгом.
— Стоп! Снято! — выдохнул Леманский, когда актер, обессиленный, уронил голову на руки.
В павильоне повисла тишина, но теперь она была другой. Это была тишина потрясения. Молодой режиссер смотрел на монитор видеоконтроля (еще одно новшество Леманского), раскрыв рот. Техники, видевшие сотни съемок, переглядывались с уважением. Они только что увидели рождение нового языка — языка клипового монтажа, агрессии и психологического натурализма.
Владимир Игоревич вытер пот со лба рукавом рубашки. Руки, испачканные в пыли штативов, дрожали от напряжения. Но это была приятная дрожь. Усталость, приносящая удовлетворение.
— Вот так мы будем снимать «Тишину», — произнес Леманский, поднимая с пола пиджак. — Никаких статичных планов. Зритель не должен успевать вдохнуть. Мы возьмем аудиторию за горло первым кадром и отпустим только на титрах.
Актер с волчьим взглядом поднял голову. Лицо парня сияло. Он понял, что только что сыграл лучшую сцену в своей жизни.
Владимир Игоревич направился к выходу из павильона, на ходу надевая пиджак. Запах «Юпитеров» въелся в волосы, в кожу, в одежду. Этот запах был дороже любых французских парфюмов. Архитектор вернулся в свою стихию. Теперь он знал точно: «Горизонт» не просто покажет картинку. «Горизонт» заставит страну биться в конвульсиях восторга.
Дверь павильона захлопнулась, отсекая гул голосов, но энергия, высвобожденная в этом темном ангаре, уже начала свой путь к экранам. Третья сцена завершилась рождением нового режиссера — диктатора эмоций.
Монтажная комната в подвале телецентра напоминала операционную полевого госпиталя, где хирурги проводят ампутацию без наркоза. Воздух здесь был настолько густым от сизого табачного дыма «Беломора» и резкого, бьющего в нос запаха ацетонового клея, что неподготовленный человек начал бы задыхаться через минуту. Единственным источником света служил мутный экран монтажного стола, на котором дергались черно-белые тени, и настольная лампа, освещавшая руки, испачканные в эмульсии.
Владимир Игоревич сидел перед катушками с пленкой, сгорбившись над увеличительным стеклом. В пальцах блестели портновские ножницы — грубый инструмент, превратившийся в руках Архитектора в скальпель нейрохирурга. Рядом, вжавшись в стул, сидела Клара Самойловна, лучший монтажер «Мосфильма» с тридцатилетним стажем, которую Леманский выкупил вместе с режиссерами. Женщина смотрела на происходящее с ужасом хранителя музея, на глазах у которого вандал режет холст Рембрандта на лоскуты.
— Вы убиваете логику кадра! — голос Клары сорвался на визг. — Владимир Игоревич, так нельзя! Герой должен войти в комнату, поздороваться, сесть… Это закон драматургии! Зритель не поймет, как персонаж оказался на стуле. Это брак! Скачок!
Леманский не ответил. Ножницы с хрустом перерезали целлулоидную ленту. Длинный кусок пленки, на котором герой открывал дверь и шел к столу, полетел в корзину для мусора. Туда же отправились «восьмерки», долгие взгляды и пейзажные вставки.
— Склейку! — коротко бросил Архитектор.
Клара дрожащими руками нанесла кисточкой клей на край кадра. Пресс монтажного стола с глухим стуком соединил два разорванных мгновения.
Владимир Игоревич нажал педаль прокрутки. Пленка зашуршала, протягиваясь через механизм. На маленьком экране возникла сцена: удар кулаком по столу — резкий поворот головы — выстрел — падение тела. Никаких вдохов. Никаких пауз. Действие спрессовалось в тугую пружину. Зрителю не давали времени на осмысление. Зрителю били прямо в зрительный нерв.
— Зритель не должен понимать, — пробормотал Леманский, останавливая прокрутку на крупном плане глаза, расширенного от ужаса. — Зритель должен чувствовать. Логика — враг эмоции. Мы убираем воздух. Мы оставляем только удар.
Степан, стоявший у двери и куривший одну папиросу за другой, завороженно наблюдал за процессом. Оператор видел, как на столе рождается нечто пугающее. Это было уже не кино в привычном понимании. Это был визуальный пулемет. Кадры сменяли друг друга с такой скоростью, что глаз едва успевал фиксировать образы, но мозг уже получал сигнал тревоги.
— Рваный ритм, — тихо заметил Степан. — Как сердечная аритмия. Ты хочешь загнать пульс всей страны под сто двадцать ударов?
— Я хочу, чтобы они забыли, как дышать, — ответил Владимир Игоревич, беря следующий кусок пленки. — Советское кино слишком медленное. Оно течет, как кисель. Мы сделаем кино, которое бьет током. Флешбэк. Мне нужен флешбэк прямо здесь. В момент выстрела.
Архитектор нашел кусок пленки с воспоминанием героя — солнечный день, смеющаяся девушка. Ножницы разрезали сцену убийства пополам. В самую середину выстрела, в десятую долю секунды, был вклеен кадр счастья.
Клара Самойловна схватилась за сердце.
— Это же… это же галлюцинация! Техническая ошибка! Люди подумают, что пленка порвалась!
— Люди подумают то, что я захочу, — Леманский склеил фрагменты. — Контраст. Кровь и солнце. Смерть и любовь. В одном флаконе, взболтать, но не смешивать. Это называется «эмоциональные качели». Мы раскачаем психику зрителя так, что после просмотра человек будет чувствовать себя выжатым лимоном. А потом захочет еще.
Работа продолжалась до глубокой ночи. Гора обрезков на полу росла, превращаясь в шуршащий черный сугроб. Из двух часов отснятого материала Владимир Игоревич оставил сорок минут чистого действия. Сюжетные линии упрощались, диалоги сокращались до команд и вскриков. Музыка накладывалась не фоном, а ритмической доминантой — резкие, диссонирующие аккорды, совпадающие со склейками.
К утру «Операция „Тишина“» была готова. Фильм лежал в плоской металлической коробке, пахнущей свежим клеем. Это был не просто рулон пленки. Это была капсула с концентрированным адреналином, психотронное оружие, замаскированное под развлечение.
Леманский встал из-за стола, разминая затекшую спину. Глаза Архитектора покраснели от напряжения, но в них горел холодный огонь удовлетворения. Он только что изобрел клиповое мышление за тридцать лет до появления MTV. Он создал язык, на котором можно продать любую идею, упаковав её