Вместо этого юрт-да, докурив папиросу и отшвырнув окурок щелчком в сторону, встал во весь свой длинный рост и поплевал на руки.
— Ты не драться ли готовишься? — посмотрел снизу вверх Артаган с улыбкой.
— Цабатоевцам лишь бы подраться… — проворчал юрт-да.
Он подошел к двуколке и ухватился за то, что Муни посчитал оглоблей. Это был всего-навсего черенок собственной председательской лопаты.
— А не лучше ли тебе заняться своим делом, чем ковыряться здесь со мной? — спросил Артаган. — Сходы провести для порядка не мешает…
— Сходы? Лукавый ты человек, Артаган, и хорошо знаешь, что Ца-Батой одного тебя не оставит. Только как это я первый попался на твой крючок?
— Первый — Муни…
— Ну-ка, подними свою лопату, — вдруг сказал юрт-да. — Вверх, вверх.
Юрт-да поднял вверх и свою, скрежетнув штыком по сучкам высокого дерева, и произнес уверенно:
— Вот так и будет голосовать Ца-Батой за дорогу. Лопатами. Прямо здесь, на стройке. Сход без отрыва от производства.
Муни, подоспевший скоро сюда, был потрясен увиденной картиной: сам председатель сельсовета, сам юрт-да Абдурахман орудовал лопатой рядом с Артаганом! Без гимнастерки, в нижней рубашке, засучив ее рукава на мощных волосатых руках.
Муни воткнул топор в дерево, чтобы не затерялся в траве, сел на корточки и начал, теребя редкую бородку, вслух обдумывать увиденное:
— Значит, все это мы должны понимать так: Абдурахман — юрт-да, высший человек в Ца-Батое, во всех трех аулах нашего сельсовета. Артаган — депутат сельсовета. И вся эта бригада из двух человек — чистая Советская власть. Вся как один человек — с лопатами!
Муни репетировал то, что ему хотелось немедленно сообщить цабатоевцам. Ах, как жаль, что пообещал Артагану сладить шалаш… Теперь не уйдешь.
— Хорошие мы депутаты, работящие? — громко и внятно спросил Абдурахман у Муни недобрым голосом, выворачивая из земли булыжник величиной с тыкву.
— Воллахи, подходящие… — улыбнулся Муни, отсаживаясь подальше.
— Нам бы вот сейчас здесь и избирателя подходящего, хоть одного, — такого, который работает, а не поглядывает на работающих, — сказал Абдурахман. — Шел бы ты, Муни, к себе, повеселить толстую Маржан… А то расселся тут бездельничать.
— Что? Кого ты назвал? Ты помянул Маржан, или я ослышался? — запрыгал Муни вокруг Абдурахмана, как петушок. — Дожил Ца-Батой, если сам юрт-да неприличные для моего возраста сплетни рассказывает! Может, я и плохой избиратель, но плохого во мне лишь то, что я за тебя голосовал. А насчет того, чтобы здесь поработать… Пока ты там у себя поплевывал на печать, я тут уже был первый, самый первый из Ца-Батоя! Верно, Артаган? Не дай мне соврать!
— Заньг [28] и явился. Первым! — подтвердил Артаган, делая передышку.
Передохнул и Абдурахман. Муни потрогал его лопату.
— За такой черенок троим держаться! — отметил он с уважением. — Глянец-то сошел с него: наверное, лет десять на чердаке валялась. Скажи, Абдурахман, а сельсовет отдаст мне долг? Я умру от удивления, если ты догадаешься это сделать.
— Какой долг?
— Барашка. За новость.
— А, вот ты о чем! В сельсовете нет такой незаконной отары, как у тебя. Скажем, завезти в Ца-Батой еще парочку индийских фильмов я могу механику приказать, такой подарок в моей власти, а насчет барашка, Муни… Мы с тобой кладем здесь начало такому знаменитому белхи… Кто должен первым угостить участников такой общей работы? Наверное, тот, кто ближе всех живет. Неудобно же тебе, если я или Артаган потащим своих барашков мимо твоего плетня.
— Не пойму, о чем ты толкуешь, я ведь глухой, — увильнул Муни.
— О барашке. О твоем барашке, Муни! — гаркнул Абдурахман.
— У меня мелковатые овцы… — заерзал Муни. — Моего барашка хватит лишь для того, чтобы одному тебе в рот кинуть. Возьмусь-ка я за шалаш, пока вы с Артаганом прохлаждаетесь и теряете время за болтовней…
Руслан при каждой встрече с Зарой старался угадать по ее глазам, знает она, что Харон намерен ее сватать, или нет. В глазах у девушки была все та же лучистая улыбка, но Руслану казалось, что на лицо Зары легла тень печали. Сегодня она, кажется, выдала себя. Держалась Зара со всеми ровно, спокойно. Она никогда не покрикивала на малышей, но и не заигрывала с ними. Прямо странно, что они так льнут к ней и так ее слушают. Может быть, это оттого, что когда она среди них, то ни на секунду не перестает думать об их делишках и интересах. Какое-то постоянно включенное тепло…
А сегодня она, положив руку на голову девчушке, вдруг замерла и долго смотрела на горы, словно старалась увидеть что-то в клубящейся зелени леса.
— Ты чем-то расстроена? — робко спросил Руслан.
— Нет-нет, — поспешно сказала она и тут же поправилась: — Конечно, расстроилась: включили вчера новый телевизор, а он ничего не показывает. Малыши ревели от огорчения, а ведь Ширвани места себе не находит, когда они обижены… Может быть, стены мешают? Люди советуют вынести телевизор во двор.
Руслан помог вынести телевизор, вытянул шнур под навес, а сам думал, только ли из-за телевизора у девушки такое лицо. Не знать о намерениях Харона она не может: уж если слух в Ца-Батое родился, то не остановишь…
Но какое у него право спрашивать Зару?
— Теперь тут у вас целый клуб на воздухе: теннисный стол, телевизор… — улыбнулся он, продолжая пытливо поглядывать на нее. — Выручил навес?
— Побегала я за досками для него… — сказала Зара и запнулась.
— Разве это проблема — доски? — пожал плечами Руслан. — Среди леса живем.
— Да так…
— Что «так», Зара?
— Счетовод лесоучастка заставил трижды ходить туда с бумажками. Правда, потом он сам привез нам доски и столбики… Вот и все.
— А-а… Харон! — мрачно произнес Руслан.
У нее на глазах сверкнули слезы, но говорить она старалась весело:
— Ну, попробуем вечером включить телевизор! Ведь Грозный теперь транслирует Москву.
Руслан видел, с каким трудом далась ей улыбка.
— Я сумею защитить тебя от Харона! — пылко сказал он, вскакивая.
— Нет! — И девушка протянула руку, как бы удерживая его. — Не так это все просто!
«Неужели уже замешаны и ее родители?..» — подумал Руслан.
— И ты согласилась бы выйти за него? — еле слышно спросил он.
— Я сказала родителям: выдавайте…
Руслан швырнул на стол плоскогубцы и пошел прочь.
— …но только мертвую! — добавила Зара так же тихо, однако он услышал, и услышал в этих ее словах и горечь, и отчаяние, и решимость.
Не оборачиваясь, Руслан побежал. Так, прямо от порога интерната, он обычно начинал свои долгие