Разнесся такой многоголосый хохот, что танцующие на горке зикристы сбились на минуту с ноги и бестолково заметались.
— Пришли же своего юрт-да Абдурахмана к нам в хутор на семинар! — кричал вслед улыбающемуся Артагану веселый хуторянин.
Возвращался Руслан от «святого места» вдвоем с Артаганом. Он пытался вслух осмыслить все увиденное сегодня. То и дело оглядываясь назад, он огорченно говорил:
— Сколько их еще там осталось! Ведь не все послушались тебя, Артаган… Как же это наш народ…
— Что ты знаешь, мальчик, о своем народе? — вдруг прервал его Артаган и остановился.
Руслан посмотрел на него и увидел, до чего он рассержен. Взяв себя в руки, Артаган заговорил спокойно. Он вспоминал, что эта самая гора бывала черным-черна от паломников. А теперь их горстка, да и те в основном из дальних углов.
— Ты думаешь, иду оттуда с легким сердцем я? — спросил Артаган. — Больно мне за каждого, кто там остался! Одними лишь речами трудно подсечь отживающее.
— А чем же?
— Да хотя бы твоей работой в школе…
Помедлив и не зная, как бы спросить поделикатнее, Руслан задал вопрос:
— А от твоей дороги, Артаган, тоже зависит?
— От моей дороги?.. Погоди-ка, что это там шевелится?..
Он смотрел с обрыва вниз, на дно глубокой лесистой лощины, где зеленел квадратик картофельного поля. Руслан ничего не мог разглядеть — так это было далеко. Артаган же, молниеносно подобрав камень, мощно и точно запустил его с разбега вниз, прямо в центр картофельного поля. Зеленый квадратик словно ожил, взбурлился; среди кустов картофеля замелькали темные спины каких-то существ.
— Дикие кабаны… Видел? — усмехнулся Артаган, так же метко запустил еще один камень и лихо, по-молодому гикнул. — Обнаглели совсем.
Затем он отряхнул руки и медленно, раздумчиво переспросил Руслана:
— Зависит ли от моей дороги? Еще как зависит, мальчик! Сяльмирзе и его дружкам она спать не дает, эта наша стройка. Не бог всемогущ, а сами люди — вот ведь в чем убеждает всех любое наше доброе дело!
…Когда прощались, Артаган сказал:
— Помнишь, в лесу я говорил тебе: верь в народ. Верь! В его сердце добро всегда сильнее зла!
Глава XII
В ином цабатоевском доме девушка — мечтательная и не в меру задумчивая, как все девушки на выданье, — может от восхода до захода солнца тянуть самую простую уборку. Даже не наклонится, чтобы руками раскатать валик светлого домотканого половичка по комнатам, а попихивает его ногой. Катнет — и задумается на полчаса, неподвижно глядя через окна на горы, на облака, пока не окликнет сердито мать.
Так же медленно раскатывался белый половичок дороги на берегу Гурса.
Цабатоевцы то вдруг нахлынут в лес такой толпой, что Артаган, его «прораб» Али и другие помощники едва поспевают расставить людей. И смотришь — валик дороги сделал три-четыре оборота, полотно добралось за день до такого места, где планировали быть лишь через неделю.
А потом опять редеют голоса в лесу. Не то чтобы цабатоевцы были ленивы или мечтательны, как та девушка. Просто у каждого находились те или иные свои дела.
В районе — в других его селах — были завистники, которые отмахивались, когда им в пример ставили Ца-Батой: «А чего им не строить дорогу? У них людей много, а земли мало. Куда девать свободные руки?»
Доля правды в этом была, но как ни говори, сколько у любого человека забот, кроме колхозных, даже в многолюдном Ца-Батое! Мужчина должен перекрыть летом обветшавшую крышу, ведь Ца-Батой — аул старый… За топкой — в лес. Не оставишь без внимания огород, а ведь случается, что после ливня вода хлынет по склонам и слизнет возделанное с таким трудом картофельное поле, и начинай все сначала.
У женщин помимо всего обуза — таскать издалека воду. Пока сходишь по косогорам к роднику, ноги отваливаются. Хлеб привыкли есть домашний, вот и возись с тестом.
Не так-то уж свободны цабатоевцы, к тому же надо учесть, что самые удалые подаются на лето в дальние края — в Сибирь, в Казахстан. На заработки, за большим кушем. Строят там за хорошие деньги коровники.
Кое-кто подумывает, не переметнуться ли в город. Не хотят люди жить одной надеждой на свой ненадежный Ца-Батой. Тупик, захолустье… Никогда здесь настоящего благоустройства не будет. Строить себе новые дома? Сяльмирза-то построил, потому что ему из Ца-Батоя пути нет, его сектантская «профессия» — организовывать зикры — нигде не получит спроса.
А город не очень-то идет к Ца-Батою. Возвел колхоз дом отдыха для своих шефов. А почему пустует? Да потому, что шефы-машиностроители никак не доедут в Ца-Батой. Далеко! Доберутся до райцентра и размышляют на развилке: может, лучше провести два выходных вот там, у озера, в палатках, чем тащиться в Ца-Батой, делать крюк? И дом отдыха пустует. Шефство над колхозом только на бумаге: поздравления шефы колхозникам к празднику шлют, свои грамоты для колхозных передовиков присылают, но такая почтово-телеграфная любовь не живуча…
Дорога, новая дорога изменила бы все! Но как-то рывками движется дело. Черт возьми, этот Артаган мог бы и натянуть вожжи, прибрать коня к рукам. В колхозе он был куда строже…
Видимо, Артаган ждал этого «момента нетерпения». Теперь, когда люди всколыхнулись, когда отступать аулу уже некуда, он вдруг раскрылся прежним Артаганом с председательской хваткой и строгостью. Двоих-троих, кто не пришел на стройку в обещанные дни, потом не допустил до лопат: «Что вы! За ваше желание помочь — спасибо. Но нам теперь и без вас пустяки осталось сделать. А вы выпали из графика. Отдыхайте, не утруждайте себя зря…»
Каждый, кто приходил на трассу, знал теперь свою работу и свое звено. Впрочем, вскоре здесь появились даже такие понятия, как отряд и колонна. Вот как это произошло.
Начались школьные и студенческие каникулы. Это для Артагана было и хорошо и плохо. Часть учителей разъехалась в отпуска, а они во главе с жизнерадостным д’Артаньяном помогали на трассе безотказно.
Зато понаехало много студентов. Поначалу они забредали на стройку случайно: пошлет родитель, погрязший в своих домашних делах, вот студент и приходит с лопатой или киркой.
Мовлади́, красавец, разбитной и веселый гигант, приехавший на побывку из московского вуза, приходил сюда чаще всего от скуки. Может быть, ему приглянулась какая-то из учительниц или юных колхозниц, а где проще всего перекинуться словом, как не на оживленной трассе.
Он мог свернуть киркой или лопатой целую гору, а мог и так: неожиданно отшвырнуть поднятый для очередного замаха инструмент и исчезнуть, «слинять»,