С Эмерсон все стало лучше. Во всем. И это пугало меня до чертиков, потому что привязываться к ней — было опасно.
Особенно когда у меня есть Катлер, о котором я должен думать.
Телефон завибрировал в заднем кармане. Я вытащил его и взглянул на экран.
Эмерсон: Привет! Только что закончила интервью в Boston Children's, и все прошло отлично. Сказали, что были впечатлены моими рекомендательными письмами.
Я провел рукой по затылку. Она этого действительно хотела.
А я хотел, чтобы она была счастлива. Даже если это сделает меня несчастным.
Вот почему мы вчера устроили для нее целое шоу. Катлер напоминал мне снова и снова, что у нее большой день, и мы должны это отметить. Я знал, что ее бывший отговорил ее проходить ординатуру в этой клинике. И я не собирался быть тем парнем.
Я бы никогда не стал ее удерживать.
Если она решит остаться — значит, это ее выбор. Не потому что кто-то надавил или вызвал чувство вины.
Я: Конечно, они были впечатлены. Ты чертовски классная, красавица. Им бы глупо было тебя упустить.
И мне тоже.
Эмерсон: Как мило с твоей стороны, сосед. А ты думаешь, мне стоит принять предложение, если его сделают?
Я: Мое мнение вообще имеет значение в этом решении?
Грубовато. Не стоило так говорить. Но в этих словах была правда. Мы сами поставили между нами столько границ, что я уже не знал, где заканчиваются правила и начинаются чувства.
На экране замелькали три точки. Я ждал.
Эмерсон: Да, на самом деле. Твое мнение для меня важно.
У меня расправились плечи, будто я только что выиграл бой, на который даже не надеялся.
Эмерсон: А Кинг говорит, что в Бостоне самый вкусный чаудер. Так что, может, приедешь ко мне в гости. Но Seattle Children's тоже проявляют интерес, а они славятся своим кофе. А ты, как я знаю, кофе обожаешь.
Мгновенно все сдулось. Она просто вежлива. Это не про «будущее». Я должен вытряхнуть из головы все иллюзии и напомнить себе, что у нас есть.
Временное. Просто легкие отношения. Просто весело.
Так будь добр, получай это чертово веселье.
Я: Хорошо, когда есть выбор. Если хочешь, могу помочь все взвесить.
Эмерсон: Ужин сегодня у меня?
Становилось слишком сложно. Для меня. Для моего сына. Надо было быть осторожнее.
Я: Сегодня ужинаем у моего отца. И я хочу, чтобы Катлер лег пораньше — завтра в школу.
Хотя я планировал пригласить ее. Мой отец ее обожал — они уже дважды виделись за последние недели. Но сейчас нужно было создать дистанцию. Нужно было вести себя по-взрослому и защитить сына, потому что когда она уедет — это будет чертовски больно.
Эмерсон: А, понятно.
Не похоже на нее. Вероятно, я ее задел. Но это ведь она уже одной ногой за порогом. Мне нужно сделать то же самое.
— Почему Эмерсон не поехала с нами к дедушке на ужин? — спросил Катлер в, наверное, сотый раз за вечер. Напоминание о том, насколько я все просрал. Насколько легко позволил себе упустить контроль.
— Потому что сегодня мы поехали просто вдвоем — навестить твоего дедушку. Мы не можем проводить с Эмерсон каждый вечер. Она не останется здесь навсегда. Ей осталось всего несколько месяцев.
— Пап, Эмерсон — моя девочка. И неважно, насколько она здесь надолго. Я все равно буду ее любить, где бы она ни жила, — сказал он, и у меня снова сжалось в груди от его слов.
Мой сын умел любить по-настоящему — глубоко и без оглядки. И это пугало меня до чертиков. Я знал это. И все равно позволил ему привязаться. Никогда раньше я не совершал такой ошибки. И теперь злость на самого себя накрыла с головой.
— Иногда нужно уметь любить и отпускать. Главное — понимать, что человек уходит, — произнес я, прочистив горло, когда мы свернули на нашу улицу. Солнце уже клонилось к горизонту, и в это время года в Магнолия-Фоллс начинало холодать.
— Ты слишком много переживаешь, пап, — хмыкнул он, а в этот момент мое внимание привлек резкий жест на крыльце дома Эмерсон.
Рядом с ней стоял мужчина, и разговор явно был напряженным. Ее поза все сказала без слов — скрещенные на груди руки, напряженные плечи, жесткий взгляд.
— Катлер, иди и присядь на кресло на нашем крыльце. Жди меня там. Понял?
Его глаза округлились, когда я выскочил из машины, открыл ему дверь и кивнул в сторону дома:
— Понял.
Я уже двигался, не успев ни о чем подумать. Голос Эмерсон звучал громче, чем я когда-либо его слышал — она кричала, но слов я не расслышал.
Через мгновение я оказался во дворе, поднялся по ступенькам и вцепился в его свитер, резко дернув назад и заорав прямо в лицо:
— Отвали от не к чертовой матери!
— А ты кто, черт побери? — рыкнул он, толкнув меня, но даже не сдвинув с места.
Он был слабаком. И в его глазах я увидел страх.
— Я — твой самый страшный гребаный кошмар, — процедил я, подступив ближе, наши лица были почти вплотную.
— Стой, Нэш. Все под контролем, — Эмерсон встала между нами.
— Это он? — спросил я, плотно сжав челюсти, и посмотрел на нее с такой яростью, что мог прожечь взглядом.
Она закрыла глаза, выдохнула и едва заметно кивнула:
— Пожалуйста, позволь мне самой с ним разобраться.
— Не знаю, кто ты такой, но я проделал долгий путь, чтобы поговорить с ней. Так что советую тебе, сосед, пройтись домой, — сказал он, словно вытирая несуществующие складки на своем раздражающем вонючем свитере с V-образным вырезом.
— Пап! С Эмерсон все в порядке? — крикнул Катлер с нашего крыльца. В его голосе звучала тревога и Эмерсон это тоже услышала. Она посмотрела сначала на меня, потом на дом и застыла, явно не зная, что делать.
— Все хорошо, солнышко, — крикнула она в ответ.
— Все в порядке, дружище! Сиди там! — добавил я, а потом повернулся к ней. — Ты хочешь, чтобы он остался, а я ушел?
Она вздохнула и положила ладонь мне на предплечье:
— Я сама разберусь, ладно?
Эти слова ударили сильнее любого удара. Я поднял руки и сделал шаг назад, а этот ублюдок ещё и усмехнулся.
— Слышал же. Все хорошо. Можешь идти.
— Тебе повезло, что мой сын смотрит, иначе я бы уложил тебя прямо здесь, слабак хренов, — процедил я сквозь зубы, показал ему средний палец и пошел обратно к дому.
Как только мы зашли внутрь,