Тут-то и появился Варгас Пардо, размахивающий рукописью латиноамериканских поэтов, я стал выходить из оцепенения, но как-то медленно, и поначалу даже не слышал, что он говорит, — слышу, смеётся, басит голосище, самодовольный такой, как всю жизнь промечтал вкалывать в моём издательстве, на работу как на праздник. Я помню, я так ошалел, что пожал ему руку. Варгасу Пардо! Я встал и пожал ему руку, козлу, будто он мне начальник или какой-то инспектор, а я перед ним — мелкий служащий. Мельком взглянул на Артуро Белано — тот не соизволил и зад приподнять из кресла навстречу эквадорцу, даже не обернулся в ту сторону, как будто нас не существует. Я смотрел на его волосатый затылок и думал — это не человек, не живое, как вы или я, а какое-то пугало, мешок соломы с накрученным поверху старым тряпьём, — а Варгас Пардо тем временем говорил: всё готово, Лисандро, сейчас Мартига принесёт контракт. Какой ещё контракт? — пробормотал я. Как какой, ну контракт же на книгу Белано, сказал Варгас Пардо.
Тогда я снова сел и сказал, погодите немного, что за спешка с контрактом? Дело в том, что послезавтра Белано от нас уезжает, сказал Варгас Пардо, поэтому надо решить вопрос. И куда же он от нас уезжает? — спросил я. Он уезжает в Европу, сказал Варгас Пардо, пощупать белых нордических девок (человек этот часто путал вульгарность и искренность, чуть ли не честность в общении). В Швецию? — спросил я. Более-менее. В Швецию, Данию, попрохлаждаться. Но мы же можем отправить контракт и туда? — оттягивал я. Нет, Лисандро, так не получится, вряд ли он будет в Европе всё время по определённому адресу, так что желательно решить вопрос прямо сейчас. И эта сволочь Пардо мне чуть ли не подмигнул глазом и приблизил своё лицо к моему (поцеловаться, что ли, хотел, скрытый пидор?), и надо было отпрянуть, но я не знал, как себя повести, а в конце концов выяснилось, что он только хотел пошептаться, конфиденциально. Он шепнул на ухо, можно сейчас не платить никакого задатка, а только подписать, чтоб уже застолбить, пока другие не перехватили. Я хотел ответить, что мне по хрену, пусть отдаёт кому хочет и флаг ему в руки, как бы они — те, кто возьмёт, — потом не пожалели, но только растерянно пробормотал: он что — наркоман? Варгас Пардо заржал и опять сообщил по секрету: ну типа, Лисандро, типа того, кто их знает, но главное — заполучить книжку, и мы её заполучили, осталось лишь подписать. Ты думаешь, стоит? — шепнул я в ответ. Тогда Варгас Пардо отодвинул свою непомерную будку и сказал уже нормальным голосом, то есть во весь амазонский свой бас (в припадке самолюбования этот нарцисс сам его так называл — амазонский). Ну конечно, конечно, — пробасил он и похлопал огромной ручищей Белано, чилийцу пришлось по спине, тот посмотрел на него, на меня и расплылся в улыбке умалишённого. Боже, как будто ему сделали лоботомию, нормальные люди так не улыбаются. Тут вошла секретарша Мартига и положила на стол несколько экземпляров контракта, Варгас Пардо принялся искать ручку, чтоб дать Белано на подпись, черкни-ка вот здесь, потому что у самого Белано ручки не оказалось, пера и бумаги поэту, сказал Варгас Пардо. Как по волшебству, все ручки словно испарились из моего кабинета. Конечно, в кармане-то было штуки две-три, но я не захотел доставать. Вот и славно, подумал я, никто не подпишет — и контракта не будет. Однако Мартига упорно рылась в бумагах у меня на столе и наконец выудила одну ручку. Белано подписал. Я подписал. Теперь пожмите руки, и дело сделано, — сказал Варгас Пардо. Я пожал руку чилийцу. Заглянул ему в лицо. Улыбнулся. Он тоже, но сонной улыбкой. Где же я видел эту улыбку? Я перевёл взгляд на Варгаса Пардо, словно спрашивая у него: где я видел такую же точно отмороженную улыбку? Совершенно, казалось, безвредную. Только нас с ней похоронят. А Варгас Пардо тем временем уже прощался с чилийцем. Напутствие давал, как правильно вести себя в Европе. Похохатывая, вспоминал, как, бывало, в юности, в торговом флоте… Пидор несчастный! Смеялась его бравым историям даже Мартига. Ну что ж, ничего не поделаешь, подумал я. Выйдет книга.
Бесстрашный издатель, я принял на грудь будущий стыд и позор.
Лаура Хауреги, Тлалпан, Мехико, март 1977 года. Он зашёл накануне отъезда, часов в семь вечера. Дома никого не было, кроме меня. Мать куда-то ушла. Артуро сказал, я уезжаю, больше уже не вернусь. Я пожелала удачи, не поинтересовавшись, куда он собрался. Он спросил, как мне в университете, как биофак. Я сказала, прекрасно. Он сказал, я был в Соноре, на севере Мексики, чуть в Аризону не занесло (может, и занесло, только я не заметил). Сказал, засмеялся. Коротким, сухим, ненатуральным смешком. Да, показалось — на чём-то сидит, хотя мне всегда говорил, что не употребляет. Вот Улисес Лима, тот не скрывал, перепробовал всё. Под конец уже и определить-то никто не мог, торчит он в данный момент или не торчит, разница как-то пропала. Артуро другой, он не принимал, уж если бы он принимал, то кто-кто, а я-то бы знала. Наконец говорит, ладно, я пошёл. На прощание я сказала, отлично придумал — путешествовать, познавать мир, что может быть лучше? Побывать в других городах, под другими небесами. Он возразил: небеса везде одинаковы. Город другой, а небо везде то же самое. Я попыталась ему возразить, что неправда, мне кажется, это не так, у него самого было стихотворение, где говорилось про небо, расписанное доктором Атлем, не похожее на другие ни на земном шаре, ни в живописи, как-то так. По-настоящему, у меня не было желания спорить. Поначалу я только делала вид, что мне неинтересны ни планы его, ни идеи, ни вся болтовня, а потом обнаружила — и в самом деле мне не интересно, мне скучно сверх всякой меры, я искренне жду, когда он уйдёт, чтобы позаниматься спокойно, в тот день много задали. А он возьми и заяви, что путешествовать и узнавать разные страны без меня не внушает ему