никакой радости, что он, дескать, думал, поедет со мной — в Ливию, Эфиопию, Заир, в разные города — Барселону, Флоренцию, Авиньон, под конец я не выдержала и спросила, почему страны он назвал одни, а города — не имеющие к ним отношения. Он сказал, я имею ввиду всё на свете, всё связано. Я сказала, вот стану биологом, будет и время, и деньги, не автостопом же ездить по миру и спать на голой земле! У меня всё впереди, я ещё посмотрю страны и города. Он сказал: посмотреть мне мало, я хочу в них пожить, как вот в Мехико. Что я могла на это сказать? Так езжай, хорошо тебе, вот как раз и поживёшь, если понравится — там и умрешь, а я подожду, пока будут деньги. Тогда, сказал он, у тебя не будет времени. Почему же не будет, сказала я, встану на ноги, буду расходовать время по своему усмотрению. Только молодость пройдёт, сказал он. Чуть не плача. Увидев его таким жалким, я собралась с духом и крикнула: а тебе что за дело, как я распоряжусь своей молодостью! Своей жизнью! Он смолчал и, по всей видимости, согласился, как будто вдруг осознав, что ужасно устал. Пробормотал ещё что-то — что любит меня, никогда не забудет, — поднялся (прошло секунд двадцать) и вдруг как влепит пощёчину! Звук раздался на весь дом. Мы стояли внизу, но уже когда он оторвал руку, я слышала эхо на лестнице, слышала, как покатилось по комнатам даже уже на втором этаже, как вьюном поползло от окна до окна, зазвенело по саду стеклянными шариками, — и очнулась. Сжала правую руку в кулак, со всей силы дала ему в морду. Он даже не пошатнулся, но быстро отвесил вторую пощёчину. Сволочь, сказала я, баба и трус, начала колотить его по чём попало, царапаясь даже. Он не уклонялся. Мерзавец! — орала я, покрывая его ударами и размазывая слёзы, которые лились всё сильней, пока вместо предметов я не стала уже различать только тени и свет, избивая уже не его, а какой-то комок. Потом почувствовала, что сижу на полу, а слёзы всё льются. Артуро сидел рядом со мной, у него текла кровь из носа, как сейчас помню, тонкая струйка к верхней губе и дальше до подбородка. Смотри-ка, какой поединок, сказал он, ну ты меня и отделала. Глядя на него, я сморгнула, несколько раз. Какой поединок, повторил он и вздохнул. А ты меня что, не отделал? — сказала я. Тогда он потянулся ко мне, к моей щеке. Я вскочила. Не трогай! — крикнула я. Извини, сказал он. Чтоб ты там помер, сказала я. Чтоб я там помер, откликнулся он и добавил: так и случится. Говорил он уже не со мной. Я снова заплакала, и чем больше плакала, тем больше хотелось, чтоб он убирался — единственное, что я могла выговорить. Чтоб не вздумал опять появляться. Чтоб ноги его не было в этом доме. Услышала, как он вздохнул, и закрыла глаза. Горело лицо, не столько от боли, сколько от унижения, как будто пару пощёчин получила моя гордыня, моё женское достоинство. Я знала, что никогда не прощу. Артуро поднялся (он был на коленях рядом со мной) и пошёл, как я услышала, в ванную. Когда он вернулся, он вытирал кровь под носом клочком туалетной бумаги. Я сказала, чтоб он уходил, что я не хочу его видеть. Он спросил, успокоилась ли я. С тобой успокоишься только в гробу, ответила я. Он бросил окровавленный клочок бумаги на пол (как проститутка, вогнав себе шприц с наркотой) и отправился восвояси. Я поплакала ещё немного. Попыталась обдумать, что произошло. Когда почувствовала себя немного лучше, встала, пошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало (левая щека покраснела), сделала кофе, поставила музыку, вышла в сад убедиться, что калитка заперта, потом вытащила пару учебников и села с ними в гостиной. Но заниматься не получалось, позвонила подруге по факультету. По счастью, застала. Поболтали о том о сём (о чём конкретно, не помню, — наверное, про её парня). Пока она что-то рассказывала, увидела клочок туалетной бумаги, которым Артуро вытирал себе кровь. Он так на полу и валялся, скомканный, с красными пятнами, словно живой, меня чуть не стошнило. Как смогла, сказала подруге, что надо идти — я одна, а там, кажется, звонят в дверь. Не открывай, сказала подруга, вдруг там воры или насильники? Или и то, и другое. Я не открою, сказала я, я только посмотрю, кто это. У тебя там есть забор? — спросила подруга. Ещё бы, ответила я. Потом повесила трубку, вышла из комнаты и пошла в кухню. Делать там мне было нечего. Спустилась в ванную. Оторвала кусок туалетной бумаги, вернулась в гостиную. Окровавленный клочок валялся на том же месте, но я бы не удивилась, застав его под стулом или под обеденным столом. Собрала оторванной бумагой этот окровавленный клочок, оставшийся от Артуро, смяла в руке, отнесла в туалет и спустила воду.
Рафаэль Барриос, кафе «Кито», ул. Букарели, Мехико, май 1977 года. Чем занимались висцеральные реалисты после того, как уехали Лима с Белано: они машинально писали, эксгумировались, существовали в режиме театра одного актёра без зрителя, изобретали barriores — писать в две руки, в три руки, мастурбировать одновременно (пишешь правой, а левой дрочишь, или наоборот, если кто левша), мадригалы, романы в стихах, сонеты, всегда заканчивающиеся одним словом, граффити не больше трёх слов («Сыт по горло», «Я люблю Лауру»), непомерно раздутые дневники, мейл-поэзия, дискурс-прожектив, разговорный стих, антистих, бразильский конкретивизм (по-португальски, со словарём), детективные поэмы в прозе (в сжатом виде сюжет, в последней строке раскрывается кто — или не раскрывается), сказки и притчи, театр абсурда, поп-арт, хайку, эпиграммы (на самом деле, драли Катулла, особенно в это въезжал Монтесума Родригес), десперадо-надрыв (то есть традиционный романс), георгиевская поэзия, экспериментальная поэзия, бит, апокрифы в духе бпНúкола, Джона Джорно, Джона Кейджа («Понедельник через год»), Теда Берригана, брата Антония, Арманда Швернера {66} («Скрижали»), летризм-буквализм, калиграммы, электрика (Бульто, Мессажье), кровавый стиль (три трупа минимум), порнографическая поэзия (во всех вариациях — гетеро, гомо, би, независимо от личных склонностей автора), апокрифы колумбийских надаистов, перувийских горациевистов, уругвайских каталептиков, эквадорских дзандзикос, бразильских каннибалов, пролетарский театр Но… Даже журнал издавали… Шумели, братец, шумели… Старались… И всё без толку.
Хоаким Фонт, психиатрическая клиника «Тихая обитель», шоссе Дель Дезьерто Де Лос Леонес, пригород Мехико, март 1977
