В юные годы мне нравилась девушка, звали её Долорес. Долорес Пачеко. Вот кто умел засекать время. Мне очень хотелось лечь с ней в постель. Я сказал ей однажды, давай улетим на небо. И сколько мы будем летать? — спросила она. Я переспросил, что она имеет в виду. Сколько времени длится оргазм? — объяснила она. Сколько нужно. Нет, сколько? Не знаю, достаточно. Ну и вопросики ты задаёшь мне, Долорес. Достаточно, это сколько? — упорствовала она. Тогда я признался, что не засекал, и она говорит: ну, закрой глаза, Квим, и представь, что кончаешь. С тобой? — подпустил я. С кем угодно, но только представь так, как в жизни, согласен? Давай, полетели. Когда начнёшь, сказала она, подними руку. Я закрыл глаза, представил себя с Долорес и поднял руку. И тут же услышал: раз-Миссисипи, два-Миссисипи, три-Миссисипи, четыре-Миссисипи, — я не выдержал и засмеялся, открыл глаза и спросил, что это такое она делает. Засекаю время, — сказала она. — Ну что, ты кончил? Не знаю, обычно это тянется дольше. Не обманывай, Квим, — сказала она. — В большинстве случаев люди кончают на Миссисипи-четыре. Хочешь, попробуем снова, и ты убедишься. Я закрыл глаза и представлял себя сначала с Долорес, а потом без никого, как на катере, в стерильно-белой каюте вроде вот этой палаты, и из мегафона на стенке: один-Миссисипи, два-Миссисипи, как будто меня вызывают по рации с берега, а я не могу выйти на связь, хоть и хочется крикнуть: приём! как меня слышно? я здесь, я живой, я скоро вернусь! А когда открыл глаза, Долорес сказала: вот так измеряется время — пока говоришь «Миссисипи», проходит ровно одна секунда, и средняя продолжительность оргазма не превышает шести секунд. Я так никогда с ней и не переспал. Мы остались друзьями, она вышла замуж (не дождавшись выпуска), пригласила меня на свадьбу, и я пожелал ей счастливого плаванья по Миссисипи. Жених тоже учился на архитектурном, как мы с ней, но был курсом старше, так что уже отучился и получил диплом прямо накануне свадьбы. Он услышал мои слова и решил, что речь идёт о свадебном путешествии — они и вправду планировали провести медовый месяц в США. С тех пор прошло много времени. Я давно не вспоминал про Долорес. Она научила меня мерить время.
Теперь я измеряю длину своих воспоминаний о Лауре Дамиан. Сижу на полу, начинаю: раз-Миссисипи, два-Миссисипи, три-Миссисипи, четыре-Миссисипи, пять-Миссисипи, шесть-Миссисипи, и лицо Лауры Дамиан, длинные волосы Лауры Дамиан населяют мой необитаемый мозг в течение пятидесяти Миссисипи или ста пятидесяти Миссисипи, пока не почувствую — всё, не могу, открываю рот и выдыхаю разом: а-а-ах! и отплёвываюсь на стены, и остаюсь один, опустошённый, а внутри черепа носится эхо от слова «мис-си-си-пи», тает образ растерзанного в катастрофе девичьего тела — глаза смотрят в небо над Мехико, нет, в небо колонии Рома, колонии Иподромо-Ла-Кондеса, колонии Хуарес, колонии Куаутемок, глаза Лауры с искорками всех камней-кирпичей Койакана — зелёными, жёлтыми, бурыми. Я прекращаю, я выдыхаю, вдыхаю, несколько раз, как во время приступа, и шепчу, Лаура, уходи, Лаура, уходи, и только тогда лицо её, наконец, исчезает, и моя комната перестаёт быть лицом Лауры Дамиан, а становится тем, чем является на самом деле, то есть палатой в обставленной всеми удобствами и современной психушке, глаза, неотрывно следящие, больше уже не глаза Лауры Дамиан (на затылке!), а только дежурных сиделок, и если лунный часовой диск не мерцает у меня на запястье — это проделки не Лауры Дамиан, не она его стырила, и не она затолкала мне в глотку, а просто украли больные, простые мексиканские психи, которые здесь то дерутся, то плачут навзрыд, и ничего — ничего — вокруг не понимают.
Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Когда я наконец разыскал этот номер «Каборки», то взвесил его на руках, обсмотрел со всех сторон и зажмурился от наслаждения, сердце не камень. Потом отложил его в сторону, снова принялся рыться в бумагах и раскопал афишу, где рукой Мануэля выведено «Актуальный № 1», в двадцать первом году мы повесили эту листовку в Пуэбле, там ещё говорится про «актуальный мексиканский авангард», звучит нескладно, но правда ведь здорово? Там ещё есть «я безумец, не проставленный у вас в смете», а, каков подлец, «безумец, не проставленный в смете»? Зато дальше очень красиво: «Я довлею над всеми молодыми мексиканскими поэтами, художниками, скульпторами, ещё не продавшимися на государственные синекуры, не развращенными опасной хвалой официальной критики, не одурманенными аплодисментами черни, падкой на сальности и на дешёвку, над всеми, кто пока не лижет тарелок на обжираловках Энрике Мартинеса {67}, и над всеми теми, для кого, создавая произведения искусства, проливать духовную кровь так же естественно, как ежемесячно женщине, довлею чистосердечным, неразложившимся в бурноцветущем махровом зловонии национальной идеи, разящей отстойными лужами пульке [28], встаньте с нами бок о бок в светоносные ряды акутального авангарда, и будем вместе бороться за то, что зовут decouvert…» Устами бы Мануэля да мёд пить. Златоуст! Теперь я уже не понимаю отдельных слов — почему, например, «я довлею»? Обращаюсь, взываю, да даже просто зову или там призываю, можно ещё посмотреть в словаре. Нет, довлею. Как будто «давлю» с опечаткой, и в этом он весь, Мануэль, я вменяю в обязанность, в долг, от вас требую, он был такой. Сам он настаивал, что архаизм, позабытое важное слово. Кто его знает, он так говорил: вот, ребята, вам всем образец зажигательной прозы Мануэля Маплеса Арсе, загнанной в угол и загоняющей в угол словами, выпрыгивающими из контекста, сегодня вам, может быть, эта проза ни о чём и не говорит, но эта же проза вела за собой генералов революции, людей несентиментальных и видевших смерть и несущих её же, и эти люди, прочитав или услышав слова Мануэля, вдруг замирали на месте как вкопанные, соляные столпы, что за хуйня, не стихи и не проза, а гул приближения к морю, но море бушует не там, под ногами, а в небе страны. Но я растекаюсь по древу, а я говорил о «Каборке»