— Нам нужна вода, — сказал Иваницкий по-английски, обращаясь к офицеру. — Мы хотим пить.
Офицер ухмыльнулся и отдал команду. Тотчас же двое солдат поднесли к грузовику две канистры с водой и зашвырнули их в кузов.
Дверца будки захлопнулась, снаружи раздался скрежет засова. Грузовик заурчал, затарахтел и тронулся с места. Не сказать, чтобы в будке было совсем темно. Вверху, под самым потолком, справа и слева виднелись два небольших окна, сквозь них в будку проникал дневной свет.
— Да, отсюда, пожалуй, не убежишь, — хмыкнул Лютаев. — Контейнер надежный. Бронированный! — Он постучал пальцами по стенке. — Слышали звук? Прямо как в танке! Интересно знать, куда нас везут?
— Скоро узнаешь, — спокойно, даже равнодушно промолвил Прохоренко. — Явно не на курорт.
Как могли, умылись, попили воды и почувствовали себя значительно бодрее.
— Ну что, командир, поговорим? — предложил Лютаев. — Как будем воевать дальше? По-моему, мы пока еще живы…
Поговорить и впрямь было о чем. Они действительно были живы, а значит, война для них не закончилась.
— Живы-то мы живы, — сказал Иваницкий. — А вот как будем воевать, я пока не знаю. Вот приедем, осмотримся, увидим, кто наш враг, тогда и решим, что и как.
— Так-то оно так, — согласился Лютаев. — Из этой чертовой будки мы много не увидим. А только и в будке тоже можно воевать. Братва, разве я не прав?
— Прав, — раздались несколько голосов. — Ты у нас всегда прав! И что, у тебя есть какие-то предложения?
— А то! — с нарочитой непринужденностью ответил Лютаев. — Конечно же есть!
— Так выкладывай! И постарайся без предисловий. Говори по сути, а то ведь неизвестно, сколько еще мы будем ехать. Может, и поговорить толком не успеем.
— Можно и без предисловий, — согласился Лютаев. — Я так думаю, братва, что наши стражи принимают нас совсем не за тех, кто мы есть на самом деле. Во всяком случае, не за бойцов спецназа КГБ. Потому что уж слишком вежливо они с нами обращаются. Даже водой напоили. Где это видано, чтобы с советским спецназовцем так обращались? И это несмотря на то, что мы воевали с ними целые сутки! Спрашивается: почему они ведут себя так вежливо?
— Я уже думал на эту тему, — сказал Иваницкий.
— Ну и что надумал?
— Тут все просто, — стал пояснять Иваницкий. — Я говорю с ними по-английски. Скорее всего, они думают, что мы американцы или англичане. А с ними пакистанцы ссориться не хотели бы. У них сейчас что-то вроде дружбы и сотрудничества. Оттого они и не рискуют нам грубить. А вдруг мы и впрямь американцы? Возьмем и обидимся…
— Да, но если мы американцы, то за какой надобностью нам понадобилось взрывать танковый завод? — усомнился в предположении Иваницкого кто-то из бойцов. — Где тут логика?
— Какая еще логика? — махнул рукой Иваницкий. — Тут — политика. Кто может знать, для чего американцам понадобилось взрывать завод, который они же и построили? Сами построили, сами взорвали… У политики своя логика. И откуда бы пакистанским солдатам знать об этой логике? Думается, своей английской речью мы поставили их в тупик. Вот сейчас они размышляют, кто мы есть такие на самом деле.
— Думаю, скоро они все поймут, — мрачно произнес Прохоренко. — После первого же допроса. Ведь будут же они нас допрашивать! Тебе хорошо, ты хотя бы знаешь английский язык. Стало быть, какое-то время сможешь водить их за нос. А я английского языка не знаю. И как мне быть?
— А ты прикинься глухонемым, — невинным тоном посоветовал Лютаев.
— Ну да, немым! — хмыкнул Прохоренко. — Значит, я прикинусь немым, ты прикинешься немым и все остальные тоже. Никто ведь, кроме командира, не знает английского языка. Хорошенькое дело! Спецотряд подрывников, и все немые! Один командир говорливый!
Бойцы дружно рассмеялись. Картина, которую нарисовал Прохоренко, и впрямь выглядела забавной. Отряд подрывников, сплошь составленный из немых бойцов! Новое слово в спецназовском деле!
— Вот потому-то я и не знаю, как быть дальше, — признался Иваницкий. — Будем действовать по обстоятельствам. Впервой, что ли? Главное — мы живы, а все остальное приложится.
Помолчали. Каждый обдумывал слова, сказанные командиром.
— Кицак, ты как? — спросил Иваницкий.
— Живой, — ответил Кицак. — Голова только кружится.
— Я сейчас посмотрю твою рану, — подал голос Калинин. — Промою, перевяжу. Где-то у меня еще остался бинт. И вода у нас есть. Двигайся вот сюда, ближе к свету…
Рана оказалась средней тяжести. Пуля угодила Кицаку в правую сторону груди и где-то там застряла. Во всяком случае, выходного отверстия не было.
— Вот так, — сказал Калинин. — Промыли и перевязали. Теперь тебе нужно поспать. Клади голову мне на колени и постарайся заснуть. Сон — лучшее лекарство. А пуля пускай внутри тебя бултыхается. Ничего страшного. Раз она не убила тебя мгновенно, то, стало быть, еще поживешь. Вон люди с осколками у сердца живут по пятьдесят лет. А тут какая-то паршивая пулька. Ты поспи.
— Всем тоже спать! — скомандовал Иваницкий.
Для постороннего уха такая команда могла бы показаться полной несуразицей. Как спать? Разве можно уснуть в этом грохочущем железном ящике? Тем более когда ты в плену, тебя везут невесть куда и неизвестно, что с тобой будет дальше? Но так может рассуждать лишь человек несведущий. Что же касается бойцов спецназа, то они могли спать в любое время и в любых условиях. Каждый из бойцов знал особую технику засыпания. Раз, два, три — и ты уже спишь. Если разобраться, то сон многое значит. Из невыспавшегося человека какой боец?
Вот и сейчас, как только прозвучала команда, все почти сразу же уснули. Тем более давала о себе знать бессонная ночь, которой предшествовал трудный день. Днем бойцы шли к заводу, затем искали сбежавшего проводника, а ночью… А ночью был бой. И днем, который последовал за ночью, тоже был бой…
…Проснулись они оттого, что грузовик перестал трястись и дребезжать. Стало быть, он остановился. А раз остановился, следовательно, в жизни восьмерых запертых в железной будке людей намечаются перемены. И кто знает, какими они будут…
Снаружи раздались голоса и топот ног. Послышался скрип открываемого засова, дверь отворилась. Все тот же офицер, с которым общался Иваницкий, сказал:
— Выходите! И следуйте за мной!
Выходили по одному. Первым — Иваницкий, за ним — все остальные. Раненый Кицак вышел без посторонней помощи — у него