Первым делом спецназовцы осмотрелись. Они находились во внутреннем дворе какого-то заведения, огороженного колючей проволокой, по углам торчали кособокие вышки, на них стояли солдаты с автоматами. Все вместе это очень было похоже на тюрьму. Какое-то время пленников никто не трогал и ничего им не говорил, а потому они вдоволь могли наглядеться на то место, куда их доставили.
— Несерьезная какая-то тюрьма, — вполголоса произнес Лютаев. — Не тюрьма, а какая-то кутузка, честное слово! В таких тюрьмах держат мальчиков, которые попались с крадеными грушами! Даже как-то обидно.
— Ты погоди, — возразил ему Прохоренко, — это только начало…
Но договорить он не успел, потому что откуда-то из недр тюрьмы вышли вооруженные люди в военной форме, судя по лицам все местные пакистанцы. Их было десять человек, офицер — одиннадцатый.
— Ну-ну… — сквозь зубы произнес Лютаев и презрительно сплюнул.
— Следуйте за нами! — на английском языке приказал офицер. — Никаких резких движений! По пути не разговаривать!
— И откуда только они знают английский язык? — не утерпел Лютаев.
— Тяжелое колониальное наследие, — сказал Прохоренко. — А может…
— Не разговаривать! — повторил офицер.
Их отвели в какое-то помещение с большим зарешеченным окном, земляным полом и дощатым помостом вдоль стены. По виду это была обычная тюремная камера.
Неугомонный Лютаев и тут что-то хотел сказать, но Иваницкий его остановил, приложив палец к губам и затем тем же пальцем указав куда-то вверх и в стороны. Это был жест, хорошо знакомый всем пленникам. Он означал, что всем им нужно молчать, потому что камера могла быть оборудована подслушивающими устройствами. Стало быть, теперь пленникам можно было изъясняться лишь жестами. А вернее, специальной азбукой в виде жестов, отчасти похожей на азбуку глухонемых. Каждый из спецназовцев обязан был в совершенстве знать ее, потому что нередко бывали случаи, когда каждое вслух произнесенное слово могло повлечь за собой беду. Похоже, сейчас как раз и был такой случай.
“Понял”, — так же жестами показал Лютаев.
“Кажется, это тюремная камера”, — предположил Прохоренко тоже с помощью жестов.
“Ты ошибся, — ответил ему Лютаев. — Это пансионат для лечения нервных болезней. Разве не видишь? Темный ты человек! Одно слово — тайга!”
“А вообще, пока все идет по плану, — сказал Шевцов. — Стало быть, повоюем”.
Со скрежетом распахнулась дверь. Двое солдат внесли в камеру большой чан с водой и несколько металлических кружек. Затем ушли, но вскоре вернулись с корзиной, наполненной лепешками и еще какой-то снедью. Кажется, это был сыр. Все это они молча поставили посреди камеры и так же молча ушли. Дверь со скрежетом затворилась.
“Говорю же, что это санаторий! — прожестикулировал Лютаев. — Обед с доставкой в номер! Что ж, и на том спасибо. Мы отведаем угощение, не гордые”.
Поесть и попить и впрямь не мешало. Нужно было набираться сил для предстоящей битвы. А бессильный воин — неполноценный воин.
* * *
За ними пришли ближе к вечеру. Сквозь зарешеченное окно камеры хорошо было видно, что в окрестном мире начинает смеркаться. К тому же в камере вспыхнула мутная электрическая лампочка, приделанная под самым потолком.
“Ну я же говорил, что это курорт!” — Жесты Лютаева были красноречивы и понятны.
И оказался прав. Не успел он закончить жестикулировать, как заскрипела дверь. В камеру вошли офицер и два вооруженных солдата. Оглядев пленников, офицер пальцем указал на Иваницкого и велел ему следовать за ним, а остальным оставаться на месте.
Иваницкий повел плечами и вышел вместе с офицером и солдатами.
“Ну и что это значит?” — жестами спросил Гудымов.
Вопрос был риторический, потому что и без того все было более-менее ясно: Иваницкого увели на допрос. Почему именно его? Потому что он — командир. Ну а все остальное будет зависеть от того, как себя поведет на допросе Иваницкий. В том, что он поведет себя достойно и правильно, никто не сомневался. Стало быть, и спрашивать было не о чем. Но Лютаев все равно изобразил такую бурную и выразительную жестикуляцию, которой и название подобрать было трудно. Во всяком случае, ничего похожего в бессловесном языке спецназовцев не было. Однако все его прекрасно поняли и ответили дружными кивками и улыбками. Драка продолжается, и еще неизвестно, кто кого, — таков был смысл их немого разговора.
…Помещение, куда завели Иваницкого, вполне можно было назвать кабинетом. Собственно, это и был кабинет. Стол, несколько стульев, два кресла, диван, сейф в углу. На столе — телефон. На единственном окне — решетка.
В кабинете находились два человека. Конвоиры не в счет: они завели Иваницкого в кабинет и тотчас вышли. А эти двое, судя по всему, были здесь хозяевами. С первого взгляда можно было определить: они не пакистанцы. Вероятнее всего, американцы. Возможно, англичане. Нет, все-таки американцы. На них взгляд Иваницкого был наметан, и он вычислял их без труда. Особенный, с прищуром, надменный взгляд, такое же надменное выражение лица, усмешка, которая больше походила на механический оскал…
Так вот, эти двое, несомненно, были американцами. Более того, представителями американских спецслужб. Вероятнее всего, разведчиками или контрразведчиками. Ну а еще кем они могли быть здесь, в Пакистане? Не представителями же благотворительной организации по спасению местных обезьян!
Какое-то время оба американца с молчаливо и внимательно смотрели на Иваницкого, а он на них. Эта игра в гляделки продолжалась некоторое время.
Победил Иваницкий. Вначале отвел глаза первый американец, за ним второй. Затем оба недовольно переглянулись между собой, как бы упрекая друг друга в собственном малодушии. Иваницкий усмехнулся: он понял смысл этого переглядывания. Психологическое преимущество было на его стороне. Во всяком случае пока.
— Вы — командир группы? — спросил наконец первый американец.
— Возможно, — ответил Иваницкий.
— Нам сказали, что вы говорите по-английски, — сказал первый американец. — Что ж, тем лучше. Значит, мы лучше поймем друг друга.
— Возможно, — повторил Иваницкий.
При этом он отметил, что американцы не приглашают его садиться. Они оба сидели в креслах, а он стоял. Что ж, это также был своего рода психологический прием. Тем самым как бы подчеркивалось, что, в каком бы русле ни протекал разговор, все равно это будет разговор не на равных. Невозможно говорить на равных, когда кто-то из собеседников сидит, а кто-то стоит. В этом случае психологическое преимущество всегда у того, кто сидит. Иваницкий был спецназовцем КГБ и прекрасно знал эту азбуку. Всевозможные психологические моменты также были спецназовским оружием. Без знания психологии противника победить сложно. Безусловно, этим оружием владели и его собеседники.
“Что ж, послушаем, что скажет девке ухажер у деревенского колодца!” — внутренне улыбнулся Иваницкий.
— Вы храбро сражались, — сказал второй американец. —