— А проволока-то под током, — заметил Гудымов.
— С чего ты взял? — удивился Прохоренко. — Откуда здесь электричество? Никаких столбов с проводами не видно.
— Должно быть, генераторы, — предположил Гудымов.
— Для генераторов нужно горючее, — сказал Прохоренко.
— Значит, его периодически подвозят, — пояснил Гудымов.
— Подвозят — это хорошо, — произнес Иваницкий. — Должно быть, не на ишаках и не на верблюдах его подвозят, а на машинах… Понимаете, о чем я толкую?
— Как не понять! — вступил в разговор Калинин. — Ежели, скажем, захватить машину, то…
— Вот именно, — сказал Иваницкий.
Дискуссию прервали солдаты. Явно повинуясь чьей-то команде, они взяли оружие наизготовку и подошли к пленникам, жестами указывая, что надо идти. Шли недолго и вскоре подошли к тюремным воротам. Даже по внешним признакам было видно, что это основательные и надежные ворота. Они были сделаны из толстенных металлических листов, причем листы были не приварены один к другому, а соединены с помощью клепок. Отпирались с помощью какого-то механического устройства — отворить их вручную, по всей видимости, не представлялось возможным.
— Красивая калитка, ничего не скажешь! — восхитился Лютаев. — Пожалуй, такие ворота не прошибешь и танком!
— Да, но ведь все равно они как-то отпираются! — рассудил Прохоренко.
Кто-то из солдат злобно рявкнул и щелкнул затвором, требуя, по всей вероятности, прекратить разговоры. В молчании прошли через ворота и остановились, повинуясь команде. Осмотрелись.
Понятно, что все восемь пленников осматривали и по мере возможности обсуждали достоинства тюрьмы не как праздные экскурсанты, а с целью побега из тюрьмы. С самого начала, не сговариваясь, они решили бежать. Их не пугало, что отсюда еще никому не удавалось сбежать. Никому не удавалось, а они сбегут. Их побег и будет той борьбой, о которой говорил Иваницкий, когда принималось решение сдаваться. Более того, побег будет их победой.
Вот с этой целью восемь пленников и присматривались и к самой тюрьме, и к пустыне, где тюрьма находилась, и ко всем прочим деталям местности. Присматривались, оценивали, попутно вырабатывали план будущего побега…
Сейчас они находились во внутреннем дворе тюрьмы. Отсюда тюремные стены казались еще выше и неприступнее. Каждая вышка на стене напоминала маленькую крепость с двумя часовыми и пулеметом. Да-да, на каждой вышке явственно угадывался крупнокалиберный пулемет. Толщина стен, судя по всему, была никак не меньше двух метров. И еще три ряда колючей проволоки поверх стены. Отсюда, из тюремного двора, было хорошо заметно, что проволока и впрямь под током. Об этом явно говорили металлические коробочки со зловещими красными огоньками, прикрепленные к стенам.
Стены окружали тюремный двор с трех сторон. Четвертой стороной была собственно сама тюрьма. Мрачное, сложенное из серого природного камня продолговатое трехэтажное здание с узкими, похожими на бойницы окнами — так выглядела она со стороны. От нее веяло зловещим духом беды и смерти.
— Да уж, основательное сооружение! — не преминул прокомментировать Лютаев. — Чтобы отсюда дать деру, нужно будет постараться. Ну, тем больше будет нам чести и позора тюремщикам.
Вскоре из здания вышли какие-то люди. Их было много, все при оружии, их одежда отличалась от одежды солдат, которые доставили арестантов в тюрьму. Наверное, это и были тюремщики. Один из них подошел к армейскому офицеру, сопровождавшему арестантов, и о чем-то коротко с ним переговорил. После этого армейский офицер дал отмашку и вместе с солдатами покинул тюремный двор.
Тот, кто говорил с армейским офицером, подошел к Иваницкому и спросил по-английски:
— Вы знаете английский язык?
— Знаю, — ответил Иваницкий.
— В таком случае будете переводить вашим людям то, что я стану говорить. Вам понятно?
— Понятно, — спокойно произнес Иваницкий.
— Я начальник этой тюрьмы, — начал говорить человек, делая между каждой фразой небольшие перерывы, чтобы Иваницкий мог перевести сказанное. — Я оказал вам особую честь — встретил вас лично. Обычно я этого не делаю, но для вас сделал исключение. Вы особые постояльцы моего заведения…
Здесь тюремный начальник сделал длинную паузу, видимо, чтобы оценить, как воспримут новые арестанты его слова. Но все восемь узников выслушали его вступительные слова с самым невозмутимым видом. Так и не дождавшись никакой реакции, он продолжил:
— А для особых постояльцев — особый прием и особые условия. Точное, вплоть до мелочей, соблюдение режима, никаких пререканий с тюремной администрацией, никаких резких движений. За каждое нарушение — карцер. Никаких жалоб и никаких апелляций во всякие инстанции, сколько бы их ни было и как бы они ни назывались. Вы попали в тюрьму “Сэнд”, а значит, с этого момента вы мертвецы. А мертвецы жалоб не пишут, им жаловаться не на что и некому. Разве что Аллаху. Но и Аллах вам здесь не поможет. Повторяю: отныне все вы — мертвецы. И неважно, сколько вы еще проживете. Впрочем…
Здесь начальник тюрьмы сделал театральную паузу, по всей видимости стараясь определить, какое впечатление произвели на арестантов его слова. Но опять же он так ничего и не определил. Похоже было, что арестанты его слушали, но слушали со скучающими лицами. Настолько скучающими, будто они слышали подобные слова уже не раз, а потому не придавали им никакого значения. Их заставили слушать, вот они и слушают. И ничего больше.
— Впрочем, — продолжил начальник, — об одном вы будете молить Аллаха денно и нощно — чтобы он даровал вам как можно скорее настоящую смерть. Все мои постояльцы молят об этом, стало быть, и вы тоже будете молить. Тюрьма “Сэнд” — самое подходящее место для таких молитв, уверяю вас. Скоро вы сами в этом убедитесь.
Но и здесь от арестантов не последовало никакой реакции. Один из них — Лютаев — даже демонстративно зевнул, слушая грозные речи. Видя такое, начальник тюрьмы нахмурился и закончил речь такими словами:
— Содержать вас будут каждого в отдельной камере. И каждый день выводить на работу. Вначале без кандалов. Но если кто-то из вас нарушит дисциплину, вас всех закуют в кандалы. Вас всех — из-за одного! Так и будете в кандалах до самого конца своего существования. Хочу, чтобы вы осознали это в полной мере. Я говорю лишь раз и ничего не повторяю!
Реакции со стороны арестантов по-прежнему не было никакой, будто перед ним стояли бесчувственные столбы, а не люди.
— Мне сказали, среди вас есть раненый! — резко произнес тюремный начальник. — Пускай он сделает три шага вперед!
Кицак, конечно, выходить не хотел, да и все остальные спецназовцы тоже не хотели, чтобы он выходил. Но неповиновение начальник тюрьмы мог расценить как нарушение дисциплины. И что тогда? А тогда