Пятная тряпицу кровью, засунул корку в рот целиком. Жевал уже на ходу, с натугой, не давая времени оттаять.
Акимыч замедлил шаг, позволяя сократить расстояние.
— Тут выворотень хороший, — он кивнул куда-то в сторону. — И дровец малость запасли с прошлого раза. Ночевать будем.
— Сейчас? — вяло удивился Сережа. Он почти был готов поверить, что как-то ухитрился не заметить встречу с нижнеконецкими — и вот они уже идут назад, а перед глазами сумерки не нынешнего вечера, а завтрашнего утра. Хотя тогда почему — ночевать?
— Ошалел? На возвратном пути. До места еще… так… три поворота. За час добредем.
Волок петлял постоянно, следуя далеким изгибам реки и капризам неровно замерзающих болот, так что Сережа понятия не имел, о каких поворотах идет речь и как Акимыч вообще ориентируется. Не по небу же!
Солнце, давно уже спустившееся ниже леса, косо багрянило сплошной облачный покров — поди тут разбери, где запад, когда полнебосвода пылает. Лишь справа виднелся небольшой разрыв, через который проглядывали три ранних звезды, и ни одна из них совершенно точно не была Полярной.
«Смерть Геометрии», — подумал Сережа, глядя на почти равносторонний звездный треугольник.
Наверно, когда Геометрия умирает, над ее могилой ставят не крест и не пятиконечную звезду, а какую-нибудь такую фигуру.
Он покачнулся.
— Не спи, Масква, — пробормотал Акимыч, мерно переставляя лыжи. — Когда будем с этими говорить, не спи…
Насчет золота командир попросил разузнать у нижнеконецких просто от отчаяния. Но неожиданно оказалось, что оно у них есть — и это до крайности смутило тех, кто обычно ходил на менку. Их было только четверо, все — местные колхозники, мужики опытные, в возрасте… но темные: золота никто из них прежде в глаза не видел и в руках не держал.
То есть те, кто видел и держал, в отряде имени Дениса Давыдова имелись. (Тот же Смоленскер со скромным достоинством признался, что в «старое время» узнавал время не иначе как по трехкрышечному хронометру с музыкальным звоном от самого Генриха Мозера: «Во-от такая золотая луковица!» — и руками развел, как удачливый рыбак; потом спохватился и уменьшил размер с щуки на плотвицу.) Однако никого из них нельзя было послать по волоку на лыжах.
А Сережу можно, хотя он насчет золота знал в основном, что это Аурум — элемент из таблицы Менделеева под номером… а вот и номер забыл…
Самогон, разлитый по литровым бутылям: стекло — тяжкий и пустой вес, но негде взять другую тару. Правда, Акимыч говорит, что по нынешним временам и сама бутыль в хорошей цене. Ну, пусть.
Самосад, как его тут все называют, хотя на здешних огородах он не растет — табак. В плотных мешочках, рассыпной: с сигаретами попасться — все равно что с сапогами. Его гораздо больше, чем на обычной менке, но груз не тяжелый… и, наверно, потому он весь в Сережиной волокуше.
Мазь от лишая в двух баночках. Ляпис — в одной. Зубной порошок тоже в одной, совсем маленькой, но нижнеконецкие такую и заказывали, только для капитана. Несколько брусков страшного черного мыла, которое кое-где сейчас варят по деревням, и чудом добытая упаковка мыла аптечного, еще страшнее: ядовито-розового цвета, со столь же ядовитым запахом… вши, наверно, от него дохнут в радиусе ста метров.
Теорема заболела…
Можно поверить, что в лесу оно на вес золота. Впрочем, насчет табака в такое верится безоговорочно.
Полушубок, накрывающий сверху каждую из волокуш. Дюжина топоров без рукояток (все — у Акимыча). Еще по одному топору на топорище в каждой волокуше, но не для обмена — с ними и назад идти. Это все обычное.
Три пулелейки. Вот их могут и счесть оружием, как могли в прошлый раз счесть бочонок ружейного пороха, затребованный нижнеконецкими на позапрошлой менке… хороший охотник с двустволкой иной раз больше навоюет, чем со шмайсером.
(Вообще права, конечно, врачиха: если немцы или полицаи перехватят, кто там будет разбираться особо! Но обходилось пока.)
Тяжелые, однако без пустого веса, связки подковных гвоздей. Как же все-таки нижнеконецкий отряд умудряется жить настолько нескрытно… Или самим это нужно для менки с деревенскими… а то и с полицаями?
Отчего бы нет. Бывают вещи и чудесатей.
В округе многие были уверены, что их отряд, партизаны-давыдовцы, именуется так не по Денису Давыдову, а по звезде Давида. Ошибались, но для такой ошибки имелись причины.
Отряд имени Дениса Давыдова порой называли еще Лесным Иерусалимом. Чего уж там темнить: в лесах обычно не рады беженцам из гетто. Но давыдовцы принимали всех. Командир, было дело, как-то сказал, что спасти еврейскую старушку с внуком — урон для фрицев сильнее, чем если взорвать два моста.
С этим в отряде соглашались не все. Сережа тоже рад бы оказаться в числе несогласных, но никак не мог понять про самого себя: он-то кто есть? Тот, кто взрывает мосты (а их таки взрывали, пусть пока без него, и эшелоны под откос пускали, и фрицев убивали), или спасенный еврейский ребенок?
Однако это до осени главная проблема с побегом была — решиться на побег. Теперь давно уже так просто не убежишь, и сложно тоже. Разве что кто-нибудь из ответственных за охрану согласится закрыть глаза… золотым веком…
И действительно нашелся такой. Черномундирный эсэсман в довольно высоком чине, поэтому его смеженные веки могут спасти многих. Но и элемента под названием Аурум на них потребуется много.
Вот такие чудеса.
— Ага, — вполголоса произнес Акимыч, сбрасывая санную лямку. Топорик уже был у него за поясом. — Жди. Подходить не надо — если все ладно, сами подойдем.
И легконого, как мальчишка, выбежал на прогалину, навстречу тем троим, что уже ждали там.
С двумя поздоровался запросто, с третьим — как с незнакомым. Тот и стоял малость наособицу, а ростом был тут выше всех, плечи широченные, топор за опояской как-то особенно ловко прилажен… Наверно, он и есть ответственный за Аурум.
Что это будет: колечки, николаевские червонцы? Может, и золотые часы…
«Или золотые зубы», — вдруг словно шепнул кто-то незримый, обжег ухо ледяным дыханием. Сережу передернуло: он знал, что такие вот простые советские колхозники сплошь и рядом поспевают к расстрельным ямам в первую же ночь, даже прежде полицаев.
Не может быть. Да, есть и такие, но в партизаны они не идут.
Все четверо, коротко переговорив, уже приближались, верзила по-прежнему держался осторонь. Ох, не тюкнул бы он сейчас Акимыча по маковке: до сих пор все было на доверии, но вдруг Аурум