Дрейф Европы к войне набирал обороты. Япония и Соединенные Штаты устранились от вмешательства, Великобританию больше тревожили беспорядки в Индии и восстание негров Южной Африки, чем проблемы ближайших соседей. Последние препятствия для континентальной вражды исчезли, вопросы упростились.
Европейская война началась в 1940 году. Конкретный инцидент, давший толчок «горячей» фазе, случился по вине польского коммерсанта еврейского происхождения. Во время остановки его поезда в Данциге этот коммерсант проявил определенную неосторожность в обращении с плохо подогнанным зубным протезом. По-видимому, протез так заклинило, что бедняге пришлось бороться с ним обеими руками, широко раскрыв рот. Картина явно неприглядная, и из уважения к попутчикам коммерсант, продолжая борьбу со вставной челюстью, отвернулся лицом к окну вагона. Он был бородат и носат, и его гримасы, без сомнения, смотрелись c платформы довольно неприятно.
Однако кто бы мог подумать, что неуклюжие руки коммивояжера выпустят на волю псов войны от Пиренеев до сибирской тайги! Той войны, первопричиной которой стала, насколько можно судить, застрявшая меж вставных зубов апельсиновая косточка либо крошка скорлупы грецкого ореха…
К несчастью, в этот момент на платформе прямо напротив злополучного окна стоял молодой нацист, который истолковал выражение лица бедолаги как враждебный комментарий к своей новой, с иголочки униформе. Такая реакция неудивительна, ибо многие из этих юношей отличались чрезвычайной врожденной чувствительностью. Пламя патриотического негодования вспыхнуло в его сердце; призвав себе на подмогу трех товарищей и двух полицейских (как и итальянские фашисты, эти герои редко действовали в одиночку), возмущенный молодчик, преисполнившись достославной решимости, ворвался в поезд. Последовала яростная перепалка, осложненная тем, что «невоспитанный поляк» плохо понимал или вообще не понимал немецкий язык и, все еще не сумев справиться с зубным протезом, был, по сути, нем. Двое из попутчиков, однако, вступились за него, остальные пассажиры тоже пришли им на помощь, брань сменилась толчками и ударами, и нацисты, оказавшиеся в меньшинстве, были сброшены с поезда.
После этого вспыльчивый молодой зачинщик, вновь оказавшийся на платформе в ярости и в уже помятой нацистской форме, видя, что несносный еврей, стоя у окна, продолжает безнаказанно кривляться, выхватил револьвер и застрелил его. С обеих сторон тут же было пущено в ход и другое оружие, так что произошло подлинное, пускай и небольшое сражение, закончившееся только с отбытием поезда от перрона. Происшествие, помимо прочего, политически осложнялось тем, что точный статус полиции Данцига все еще оспаривался, и нацисты не имели законного права своевольничать на данцигской платформе.
Сам по себе этот трагический инцидент мог бы быть разрешен и без начала европейской войны. Можно было бы пробудить к жизни умирающую Лигу Наций или даже воскресить мумию Гаагского трибунала. Любая международная организация могла бы найти козла отпущения (скажем, польского дантиста, соорудившего злополучный протез) и, представив его единственной виновной стороной, выследить, отдать под суд и примерно наказать. Правда, для этого понадобилась бы некоторая добрая воля со стороны вовлеченных держав, но таковой как раз и не обнаружилось.
Вот уже восемь лет германское общественное мнение готовилось к борьбе за Польский коридор, в связи с чем продолжалось перевооружение страны, как явное, так и тайное. Франция и Польша наблюдали за процессом с растущим беспокойством, и генералы обеих стран настаивали на упреждающем ударе, пока они все еще оставались несравнимо сильнее. Не раз казалось, что наступил кризис, но не происходило ничего, кроме биржевого торнадо. Теперь же терпение лопнуло. Напряженность неимоверно выросла, и грядущие бедствия казались облегчением, а развал Европы на куски — освобождением.
Такая ситуация — неизбежная кульминация любого «вооруженного мира». В какой-то момент становится неотразимой логика: «Бейте сейчас, пока враг не стал сильнее». Таким был и ведущий мотив британцев при подготовке к войне в 1914 году: они стремились ударить прежде, чем постоянно растущий германский флот сравняется с их собственным. Так Британия покончила с невыносимым напряжением: немцы, по ее словам, сами напросились. «Лучше сейчас, чем завтра».
Теперь Германия снова «напросилась», и Польша воспользовалась случаем. Военные «нажали на кнопку». Печатные станки Парижа, Лондона и Нью-Йорка все еще штамповали заезженные теории о смерти злосчастного коммерсанта, а польские и немецкие воздушные патрули уже вовсю сходились в бою над роковой пограничной линией. Проблемы с зубным протезом начались, по-видимому, около часа дня в пятницу, 4 января 1940 года. А уже в субботу около трех часов пополудни самолет польского аса Михала Кореневски был сбит после отчаянной схватки с тремя противниками в небе Данцига. Пылая, он рухнул на оживленную улицу Ланггассе и при падении поджег ратушу.
Последовал первый польский авианалет на Берлин и показательный пролет двухсот французских эскадрилий строем над Баварией и Западной Пруссией. Берлин, похоже, оказался застигнут врасплох этой впечатляющей и мгновенной реакцией: никто не ожидал такого от Парижа. Но чутье подсказало немцам уклониться от воздушного боя, и французы улетели домой. А на польско-немецкой границе бои продолжались.
Французские власти сами не знали, разочаровало их поведение немцев или можно вздохнуть с облегчением, не встретив отпора со стороны старого врага. Сокрушительный разгром германских «Люфтваффе» оказался бы убедительной победой, но свои самолеты лучше не терять — сгодятся и дома, — чтобы сдерживать растущее внутреннее недовольство. Опять же, неопределенность исхода боя — а это всегда возможно в воздухе — только увеличила бы риск внутренних неурядиц.
Целых семь лет с момента, как в 1933 году Германия вновь начала вооружаться, дипломатические центры мира взирали на приближение катастрофы и ничего не делали, чтобы предотвратить ее. Теперь же Лондон, Вашингтон, Мадрид и Женева заметались на грани истерики. Послы и министры иностранных дел так и сновали туда-сюда. «Опоздали», — заметила Женева, хотя этому опозданию уже стукнуло лет двадцать.
Особенно популярной стала фраза: «Локализовать конфликт». Звучала она не только в нейтральных странах, но и в Париже с Берлином. По сути, это означало отказ Парижа от обязательств перед Польшей и позволение Варшаве, продолжающей балансировать между Германией и Россией, самостоятельно договариваться с ними обеими. Россия же теперь, благодаря загадочному молчанию в сочетании с молниеносной мобилизацией Красной армии, почти сразу стала важной фигурой в игре европейских народов.
А у Парижа вскорости появилась веская причина не доводить до крайности конфликт с Берлином. Уже погиб первый в Новой войне француз — и пал он в Приморских Альпах от пули итальянского патруля…
В ночь на воскресенье 6 января, в то время как польские самолеты бомбили Берлин, итальянцы делали то же самое с Белградом. Одновременно всем державам из Рима полетели ноты с указанием причин этого решительного удара. По всему выходило, что между вечером