Виктор обнял ее за плечи и теснее прижал к себе.
— А ты сама веришь ли в ангелов? Точнее, в ангелов-хранителей?
— Не знаю. Может быть. Я ведь комсомолка, нам не положено верить в такие сказки, но иногда…
Она умолкла, не закончив фразы.
— Сказки, — задумчиво повторил Виктор. — Я хочу рассказать тебе одну случившуюся со мной историю, которую не рассказывал никому на свете. Это произошло еще в Севастополе, где я жил в детстве, в тот день, когда мне стукнуло двенадцать лет.
Да, ровно двенадцать исполнилось Виктору Грачику, по поводу чего его старший брат, курсант военного училища, выразился так:
— Знаменательная дата! Целую дюжину лет ты, братец, валял дурака, влачил жалкое полудетское существование. Но этому пришел конец, и ты можешь по праву гордиться таким фактом. Ибо отныне тебя с полным основанием можно называть человеком недюжинным.
И с грубоватой лаской потрепал его по затылку.
Друзья надарили ему кучу подарков, и среди этой кучи он мгновенно выделил одну поистине бесценную жемчужину: грампластинку с записью его любимой песни из фильма «Дети капитана Гранта». Когда все разошлись, он в радостном предвкушении поставил пластинку на вертушку, завел патефон и аккуратно опустил иголку. «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер», — жизнерадостно запел Роберт, и Витя словно бы наяву перенесся на палубу яхты «Дункан», услышал плеск волн, свежий норд-вест взлохматил непокорные волосы.
Но тут произошло непредвиденное. Не успел Роберт допеть «Кто ищет, тот всегда найдет», как звук вдруг пропал, что-то явственно щелкнуло и послышалось пронзительное свиристение, которое Витя сразу же узнал. Дело в том, что иногда, забавы ради, он или придерживал пальцем пластинку, от чего получались унылые тягучие звуки, как бы речь некоего ленивого бегемота, или как можно быстрее раскручивал, что и вызывало подобное свиристение. И так до самого конца записи. Половина песни исчезла.
Витя был сообразительным мальчиком, а теперь еще в придачу и недюжинным, поэтому решил произвести серию экспериментов. Использовав вместо пальца бархотку, с помощью которой брат непрестанно драил свои пряжки и пуговицы, он произвольным образом тормозил вращение пластинки, пока наконец не разобрал нечто осмысленное. Это были слова. Мужской надтреснутый голос с неприятными металлическими обертонами явственно произнес: «Слушай меня внимательно, Тюха! Это не шутка и не розыгрыш, от этого зависит твое здоровье и, может быть, сама жизнь, и не только твоя, но также твоих дворовых приятелей-корешков. Завтра тебе предложат сходить поплавать на мол, но ты должен отказаться. По возможности отговори остальных. Придумай причину сам, тебе там виднее, но уясни главное: чтобы близко не подходил…» Щелкнул автостоп, игла подпрыгнула, пластинка остановилась.
Стоит ли говорить, что Витя был потрясен, больше того — испуган. Сам факт заводского брака, может быть, не произвел бы особого впечатления, но была одна деталь, которая поставила его в тупик. Домашнее прозвище Тюха (от фамильярного Витюха) знал только его брат и еще разве что родители. Витя считал это прозвище очень обидным и однажды, выбрав подходящий момент, когда брат пребывал в благостном расположении духа, категорически потребовал при посторонних это слово не употреблять.
— Ишь ты, цирлих-манирлих, — ответил брат и величественным мановением руки отпустил от себя младшего. — Ладно, гуляй. Живи.
Тогда в голову ему прокралось подозрение, что брат специально сходил на фабрику граммофонных пластинок и записал обращение, изменив голос. Тоже бред. Кто и, главное, зачем пустит его на фабрику? Да и нет у них в Севастополе никаких граммофонных фабрик.
В конце концов Витя бросил ломать голову над этими неразрешимыми загадками и с удвоенной энергией продолжил эксперименты. Результат не замедлил явиться: через два часа он неосторожно повернулся и разбил пластинку об угол патефона.
На следующий день события обернулись трагической и даже жуткой стороной.
Корешки действительно рано утром зашли за ним, позвали купаться к молу. Витя соврал, что нужно выполнить какое-то домашнее поручение, и робко попытался отговорить остальных от этой затеи. Куда там! Ехидные подначки и непонятное слово «штрейкбрехер» стали ему ответом. А ближе к вечеру пришла страшная весть, что внезапный шквал, пронесшийся по побережью, ударил мальчишек о бетонные блоки. Один утонул, двое сильно покалечены. Было о чем задуматься.
Второй случай произошел через несколько лет, когда семейство Грачиков уже перебралось в Москву. Вите стукнуло пятнадцать, мысли его как-то неожиданно для него самого переключились с излюбленных математики и физики на девочек, на эти загадочные создания, которые, кроме вечного хихиканья и вопиющей вредности, оказались способны привнести в мир нечто новое, волнующее. Находясь в состоянии романтической рассеянности, он шагнул на проезжую часть, чтобы перейти улицу.
День был воскресный, и по этому поводу повсюду гремели и звенели репродукторы, услаждая слух граждан легкой и бодрящей музыкой типа «Жить стало лучше, жить стало веселей». Вдруг музыка оборвалась, последовала секундная пауза, а затем на всю улицу грянул оглушительный мужской голос с характерным дребезжанием:
— Стой, Тюха! Ни с места! Приказываю тебе стоять! Замри!
И Витя замер. Просто от неожиданности, не вникнув еще в смысл произнесенного. А через мгновение, истошно гудя сигналом, буквально в полушаге от него пронесся громадный грузовик, перескочил через бордюр и со скрежетом воткнулся в ближайший фонарный столб.
Когда Витя вышел из состояния ступора, бодрая мелодия снова оглашала окрестности, а несколько ближайших прохожих с разнообразными криками и возгласами вытаскивали из покореженной кабины окровавленного, но вполне живого и даже ругающегося черными словами шофера. Витя не сомневался: голос из репродуктора и голос на пластинке принадлежали одному и тому же человеку.
Этот случай тоже прочно отложился в памяти, но, как и предыдущий, никакого внятного объяснения не получил.
А третье загадочное событие случилось перед самой войной. Уезжая служить на Дальний Восток, старший брат передал в его, Витино, безраздельное пользование старенький фотоаппарат ФЭД, который, впрочем, чаще называли просто лейкой. Витя на какой-то период буквально заболел фотоманией. Не выходил из квартиры без фотокамеры, снимал что нужно и что не нужно, в общем дорвался.
Больше всего ему нравился процесс проявления снимков. Промывка пленки в специальном крутящемся бачке, фиксация, закрепление и самое волшебное — момент, когда на белой фотобумаге, погруженной в кювету с реактивами, возникает изображение предметов и людей, когда-то привлекших Витино внимание. Это было сродни магии.
Как-то раз они с одноклассниками устроили двухдневный турпоход за город. Витя прощелкал всю пленку и, вернувшись домой, решил сейчас же напечатать снимки и раздать ребятам. Повесив пленку на просушку, он бегло проглядел ее на свет и обратил внимание на один кадр, очень светлый