Та же проблема есть и у других трактовок «абракадабры». Кто-то считает, что на древнееврейском слово это напоминает выражение «говоря, я создаю». А кто-то отрицает его семитское происхождение, усматривая в нем связь с кельтскими abra (бог) и kad (святой). Однако, увы, все эти объяснения – по большей части попытка подогнать решение под готовый ответ. Можно подобрать немало фраз, звучание которых отдаленно напоминало бы «абракадабру», причем едва ли не в любом языке. Беда в том, что найти связь между ними и древним заклинанием решительно невозможно.
На протяжении ХХ века свои права на «абракадабру» предъявляли оккультисты и эзотерики разных мастей. Основательница теософского учения Елена Блаватская считала, что «абракадабра» – это позднейшее искажение священного понятия гностиков «Абраксас». Абраксас же, в свою очередь, обозначал высшее из семи божеств, носителя 365 (по числу дней в году) добродетелей. Британский мистик Алистер Кроули по «причинам каббалистического толка» заменил в слове «абракадабра» одну букву – она стала «абрахадаброй» и в этом качестве была объявлена ключевым понятием новой эпохи – эона Гора, провозвестником которого считал себя Кроули.
Как бы то ни было, самое непростительное из всех непростительных заклятий «авада кедавра», во-первых, состоит в родстве с уважаемым заклинанием неясного, но, безусловно, древнего происхождения, а во-вторых, не поддается надежной дешифровке – в отличие от большинства других заклинаний в «Гарри Поттере». Ужас заключен в самом его звучании, в достигаемом эффекте, а для читателя, знакомого с европейскими языками, еще и в отчетливом призвуке смерти, ведь в «кедавре» ухо без труда улавливает связь с «кадавром», или, проще говоря, трупом.
Игрушечная готика
Джоан Роулинг никогда системно не описывает архитектуру Хогвартса – о том, как устроен замок, мы узнаем постепенно, когда в силу сюжетной необходимости в нем обнаруживаются тайные комнаты, зловещие подземелья, темные переходы, внутренние дворы, колоннады и даже туалеты, в одном из которых, как мы помним, живет плаксивое привидение девочки Миртл. Образ замка, возникающий в собственно книгах, для большинства из нас оказался замещен образом, который транслируют фильмы о Гарри Поттере. Но так или иначе можно с уверенностью сказать одно: с настоящим средневековым замком – нехитрым и не слишком удобным сооружением, служащим единственной цели – защищать живущего в нем графа или барона от нападения извне, – Хогвартс имеет мало общего. В сущности, это не средневековый, а неоготический замок – то есть относящийся к сфере фантазий о Средних веках, которые становятся популярны во второй половине XVIII – первой половине XIX веков.
Клас Якобс ван дер Хек. Вид на замок в Эгмонд-ан-ден-Хеф. Ок. 1638 г.
The Rijksmuseum
Само определение – Средние века – словно бы намекает на что-то дурное. И правда, понятие medium aevum, означающее буквально «средний век» (от него, в частности, происходит название научной дисциплины «медиевистика»), было введено в обиход во времена Возрождения и не подразумевало изначально ничего хорошего. Предложенная титанами той эпохи модель человеческой истории была предельно доходчивой и линейной: сначала идет Античность (время безупречного совершенства), потом ее сменяет бессмысленный промежуток упадка и регресса, а затем наступает, собственно, эпоха Ренессанса, вновь обращающаяся к прекрасным идеалам греческой и римской древности, их оживляющая и развивающая. Конечно же, в рамках такой концепции «средний век» – тот самый промежуток – представлялся напрасно потраченным временем, которое следовало побыстрее забыть, как страшный сон.
Реабилитация Средних веков начинается в середине XVIII века, причем процесс этот идет сразу с двух концов – со стороны литературы и со стороны архитектуры. Начнем, пожалуй, с последней.
Будущий писатель (о его литературной ипостаси мы поговорим немного позже) Горацио Уолпол родился в семье мелких норфолкских сквайров. Славу, богатство и громкий титул роду Уолполов принес отец Горацио – Роберт, один из величайших британских политиков всех времен, а с середины 1720-х и до середины 1740-х – негласный и практически единоличный правитель Британии (время его могущества современники называли робинократией).
Увы, в силу прежней незначительности Уолполы не имели в своем распоряжении даже самого захудалого замка, поэтому, достигнув вершин власти, сэр Роберт немедленно взялся за возведение монументального родового гнезда. Выстроенный им загородный особняк в родном Норфолке, однако, по наследству перешел к старшему брату писателя вместе с графским титулом. По отцовскому завещанию Горацио ни в коей мере не остался обделенным, но, если он тоже хотел обзавестись достойной резиденцией, ему следовало позаботиться об этом самому.
На щедрое отцовское содержание в 1747 году Горацио Уолпол приобрел небольшой коттедж в деревушке Твикенхэм неподалеку от Лондона и практически сразу взялся за масштабную перестройку. За пять лет до этого Уолпол совершил традиционный для молодого английского джентльмена «гранд-тур» по Европе, откуда вернулся полным не только «пространства и времени», как тогда было принято, но и пылкой влюбленности в архитектуру средневековой Франции. Покупка коттеджа открыла перед Горацио блистательную возможность эту любовь, так сказать, реализовать и материализовать. На английской земле, с привлечением самых передовых строительных технологий и, конечно же, с соблюдением всех требований современного комфорта он мог попытаться воссоздать волнующую красоту сурового французского Средневековья.
Купленный Уолполом безымянный коттедж был немедленно окрещен Строберри-Хилл («Земляничный холм») и начал видоизменяться. На протяжении следующих пятнадцати лет сам владелец в сотрудничестве с двумя ближайшими друзьями – архитектором-любителем и чертежником – расширял и переделывал непритязательное поначалу строение, добавляя к нему шпили, контрфорсы, узкие стрельчатые окна, винтовые лестницы и прочие элементы того, что полувеком позже вошло в моду под именем неоготического стиля.
Неоготика, пионером которой по праву может считаться Горацио Уолпол, стала первым шагом в сторону переосмысления Средних веков. Из эпохи полного одичания (собственно, изначально даже слово «готика» имело преимущественно негативные коннотации, обозначая нечто грубое, варварское) в умах европейцев второй половины XVIII – начала XIX века они понемногу трансформировались в нечто прямо противоположное – в эру духовной чистоты, благородства, героики и утонченной самобытной эстетики.
Позднее этот тренд подхватили романтики, и мода на неоготическую архитектуру, да и вообще на все средневековое, захлестнула Англию. Особняки – теперь все они обязательно звались abbey (аббатство) или castle (замок) – начали обрастать зубцами и башнями, покрываться каменной резьбой и гобеленами, обзаводиться узкими переходами, арочными сводами и пейзажными парками, в