– Простите… Простите…
Косметолог терпеливо говорит:
– Эх, как же жаль всех вас, ученых-ремесленников. Впрочем, кого сейчас не жаль?
Тебя вдруг охватывает горе, кидаешь ты горшок из-под дерьма и в слезах бросаешься на кровать.
Фан Фугуй заявляет:
– Сестрица, не надо так переживать, это я дурной, и в жизни вам доставлял проблемы, и в смерти вам чиню хлопоты. Только обещаю, сестрица, это всего один раз так будет, верно говорят: «Помогай человеку до самого конца, провожай человека до самого дома». Я бежал из «Прекрасного мира», а вернуться туда сам не могу, давай воспользуемся тем, что только рассвело, а на улице народу мало, и ты меня проводишь – у тебя же ключ от двери есть.
Она поднимается и, утерев насухо глаза, говорит:
– Почтенный Фан, вам, мужчинам, все очень легко дается, не понимаете вы, как трудно приходится женщинам.
Если бы Ту Сяоин в тот момент тихонечко не плакала, косметолог воспользовалась бы пустыми по утру улицами и вернула Фан Фугуя в похоронное бюро, а днем обмыла ему лицо, обрила бородку, подкрасила кожу, показала результат трудов начальству и родным покойного и запихнула его гореть в печь – и часть его, обратившись в пепел, легла бы в урну, а часть, превратившись в дым, по трубе унеслась бы в великую небесную пустоту – и снова вступил он в беспредельный круговорот вещей – если бы Ту Сяоин тихонечко не плакала, то все бы уже закончилось – если бы Ту Сяоин тихонечко плакала, но звук ее плача не пробивался бы через стенки – если бы Ту Сяоин тихонечко плакала, а звук ее плача пробивался через стенки, но не доходил до ушей Фан Фугуя, то все бы уже закончилось.
Но звук плача Ту Сяоин пробился через стенку и проник в не закупоренные наглухо известью уши Фан Фугуя, мы видим, что шея сказителя обвязана крепкой веревкой, которая не дает ему бежать, и потому он продолжает рассказывать нам свою историю, пожирая мелки, а мы следим за повествованием. Сказитель с веревкой на шее сидит на корточках на поперечной балке в железной клетке, и то и дело задыхается, то и дело кашляет.
Не понимаете вы, как трудно мне приходится…
– Не понимаете вы, как трудно приходится женщинам… – говорит косметолог.
Вода в алюминиевом котелке запевает песню, а Ту Сяоин все горько плачет.
– Понимаю все я…– говорит Фан Фугуй, обхватывая руками голову,– она сейчас плачет, она за всю жизнь не сумела заселиться в новые комнаты… Она не выпила ни капли маотай! Она ни разу не ела свиную печенку! Она никогда не ела морской огурец! Хочет она хоть разок покушать пельменей с говядиной… Я не могу умереть… Не могу умереть… Я должен дать ей раз упиться маотаем! Должен дать ей раз скушать свиную печенку!! Дать ей сожрать полкило морского огурца!!! Дать ей таз говяжьих пельменей скушать!!!! В новый дом заехать!!!!!
Он почти вопит. Испуганный Чжан Чицю совсем поник.
Он утомленно говорит:
– Мне надо найти директора школы, сказать ему, что я не умер. Буду усердно работать, буду брать сверхурочные, выбьюсь в учителя высшей категории, сделаю так, чтобы она…
Косметолог вздыхает и идет наложить Фан Фугую плошку рисового отвара.
– Почтенный Фан, ты голодный, поешь сначала, а потом поговорим.
Фан Фугую весьма тяжело управляться с миской.
– Ты утверждаешь, что умер – сойдет, не умер – сойдет, умер, но теперь жив – сойдет, жив и вообще не умирал – тоже сойдет, – говорит она, – это твое дело. Однако в городе уверены, что ты умер, в похоронном бюро уверены, что ты умер, в школе уверены, что ты умер, Ту Сяоин, Фан Лун и Фан Ху уверены, что ты умер, так что жить ты не можешь.
– Нет, я пойду в школу…
– Тебе туда ни в коем случае нельзя, – подключается тут Чжан Чицю, – пойдешь – переполох устроишь, а это скажется на учебе. В школе хотят, чтобы ученики горе превратили в силу, высокими оценками почтили твою память. Директор школы заявил, что каждый поступивший в вуз ученик – венок в память об учителе Фане, и венок, красивее которого ничего быть не может. Ваша гибель стала для школы поводом поднять шумиху: Вашей смертью школа призывает общество улучшить условия жизни для живых учителей…
– Если ты не умрешь, а останешься жить, то неизвестно еще, сколько людей окажутся в бедственном положении… – заявляет она.
– Если ты останешься жить, а не умрешь, то пузырями на воде останутся и квартиры для преподавателей, – заявляет Чжан Чицю.
Требует к себе внимания плач Ту Сяоин.
Учитель Фан столкнулся с выбором между жизнью и смертью.
Говорят, что кто-то поинтересовался у великого физика Альберта Эйнштейна, как это у него вышла теория относительности, – Это ты заявляешь нам – А Эйнштейн взял и ответил: если вы на вокзале будете ждать поезд, то два часа покажутся вам ой какими долгими; а если вы с любимой девушкой проводите время, то те же два часа покажутся вам ой какими короткими.
И вот, исходя из принципов Эйнштейна, это наше утро ощущается утомительно-затянутым.
В это до боли затянувшееся утро косметолог вспомнила историю, которую ей поведал смотритель хищников. Когда-то давным-давно потерпевшего кораблекрушение человека вынесло на необитаемый остров. Остров тот был большой, весь поросший лесами, в которых водились ядовитые змеи и хищники. Только было взгрустнулось человеку, как перед ним вдруг появилась высоченная самка обезьяны. Навертела она вокруг него три круга, и человек, так отчаявшись, что уже и терять нечего, спросил: «Проголодалась, съесть меня решила? Ну давай, жри!» А обезьяна только покачала головой, взяла его на руки и понесла. Человек совершенно не сопротивлялся, а позволил нести себя куда угодно. Обезьяна притащила человека в огромную пещеру, где все было выстлано соломой да украшено дикими цветами, вполне себе уютное местечко. Человек, вымотавшись, повесил голову и тут же уснул. Неизвестно, как долго он проспал, но по пробуждении увидел, что обезьяна таращится на него в оба глаза. Мужчина спросил: «Съесть меня хочешь? Давай, ешь». Она снова покачала головой и принесла собранные вокруг пещеры свежие ягоды и плоды. Были там и дикие груши, и горный виноград, и красные момбины, и желтые бананы… Взглядом и движениями обезьяна дала понять человеку: «Я тебя есть не буду, ну зачем мне тебя есть? Я хочу, чтобы ты наелся сладких фруктов, которые я тебе принесла». От острого голода человек