Сердце ему словно царапают острые когти – Я ощущаю крайнюю боль, вырываются изо рта и глаз сиплый вой и вязкие слезы. Я хочу домой, домой хочу – Гремит в мыслях учителя физики музыка дома – Здесь-то мне чего делать – Учитель физики вскакивает с дивана, бьется в дверь, кулаками сотрясает створку – Отпустите меня, мне домой надо! – Какой же ты болван! Вот я дурак! – Отзывается бам-бамом железная дверь, а из-за двери вольготно доносятся городские шумы, иссякли силы, на кривых ногах сдвигаешься ты на диван, смыкаешь сразу глаза.
Учитель физики томится меж двух болей: только подумаю, как она и он, ай! В постели… Пакостник! Шлюха – Расчесывает он себе голову – Это душевная боль. Ур-урчат желудок и кишки, в глазах темнеет, во рту гадко, конечности хиреют, пальцы дрожат – Это плотская боль.
Он и не знает, что ему придется в комнате для задержанных продержаться целый день и целую ночь. То, как плотская боль одолевает душевную боль, служит очередным неоспоримым свидетельством истинности учения Маркса. Учитель физики видит, как у него над головой высоко реет огромное красное знамя с вышитыми золотом словами «Сначала материя, потом дух». Когда приближаются сумерки второго дня, на экране воображения у него порхает сплошная реклама всяких вкусностей, на паузу поставили мыльную оперу о разврате обнаженной золотоволосой женщины и подставного Чжан Чицю. Чаще всего среди рекламы вкусностей, вызывая у него наисильнейшие сердечные трепыхания, мелькает кипящая миска лапши с говядиной.
Когда через окошечко пробивается мазок алой зари, он понимает, что оба полицейских его беспечно позабыли. Потроха и живот его больше не подают сигналов, потому что сигналы им ничего не дают. Ты чувствуешь, как внутренности летаргически разлеглись в брюхе, изредка немного скрип-скрипя, это они стонут от беспомощности. Мало того, что больше не повторяется та пошлая мыльная опера, но перестала мелькать, совсем разомлев, даже реклама вкусностей, между двумя роликами растянулась длинная-предлинная пустота, и заполняют эту пустоту суматошно скачущие неисчислимые крупные блики с заостренными концами. Твои глаза томно рыщут по комнате для задержанных – Поиски вроде как бесцельные, но в действительности с весьма определенной целью – Ты ищешь что-нибудь съестное. Твой взгляд проносится по стенам: штукатурку, получаемую из извести вперемешку с песком и пенькой, можно ли скушать? Если бы это была глина милосердной Гуаньинь, то да [115]. Твой взгляд скользит по потолку: плитки, получаемые из пенопласта, можно ли скушать? Твой взгляд пробегает по полу: бетон можно ли скушать? Деревянные оконные рамы можно ли скушать? Железные решетки на окошках можно ли скушать? Искусственную кожу можно съесть, я могу сожрать диван. В затемненном углу ты замечаешь сумку. В сумке лежат сигареты, сигареты-то можно скушать? Да, сигареты можно скушать! Как гласит поговорка, «одна сигарета любому мясному пирожку даст фору»! А у меня целых четыре блока! Восемьсот сигарет! Восемьсот пирожков! Восторг. Дрожишь ты, подобно трясущемуся под северным ветром увядшему листочку на конце ветки, дрожь – спутница восторга.
Хотел он броситься на другую сторону комнаты, а по факту пополз туда. Руки трепещущего учителя физики открывают молнию на сумке, вытаскивают один за другим четыре блока первосортных сигарет. Стремительно хватаются руки за блоки, хватке ничего не поддается, и тогда в ход идут зубы, прогрызают они слой целлофановой упаковки, разрывают картонку, выуживают пачку сигарет, нащупывают серебряную нить спайки, раздирают ее, распечатывают пачку, вытаскивают четыре сигареты, от смугло-желтого цвета сигарет у тебя глаза светятся, от дорогого запаха ноздри заходятся соплями.
И только тут ты с отчаянием осознаешь: огонька-то нет.
Учитель физики удрученно плюхается на порванный диван, наблюдает за тем, как зарница за окном из золотисто-красной обращается темно-фиолетовой, в просветах между несколькими десятками блестящих яйцевидных листочков видна пораньше вышедшая на небо звезда. Сияет она, точно Марс. Переливается она, будто на экране у тебя в голове. Музыка дома уже превратилась в обрывочную какофонию, а музыка огня все жарче и жарче пылает. Полыхает музыка огромным кострищем, вокруг которого танцуют и поют древние предки… Трением можно добыть огонь! Вот же я бестолочь! Вот вам и учитель физики.
Воодушевившись, он берется за дело: вытаскивает из порванного дивана поролон, скатывает его в несколько фитильков; стаскивает тапок, надевает его на руку; выкладывает поролоновые фитильки на бетонный пол; ставит наручный тапок на поролоновые фитильки. Все готово, склоняется он к полу, затаив дыхание, пристально вглядываясь в первобытный костер, вознося бессловесные молитвы. Затем он сгибается, закрывает глаза, сосредотачивает всю телесную силу в той руке, в той ладони, поверх которой нацеплен поношенный матерчатый тапок с резиновой подошвой. Елозит как бешеная взад-вперед рука, быстро и мощно растирает зажатые между подошвой и бетоном поролоновые фитильки. Тепло сквозь подошву прижигает ему ладонь! Он чует запах жженой резины, чувствует, как заволакивает глаза выталкиваемый из-под подошвы черный дымок. Ты убираешь руку, подбираешь один из поролоновых фитильков и легонько дуешь на него. Радостно переливаются звездочки за окном. Под фух-фухами по центру поролонового фитилька разливается сияние золотого слитка и начинает мало-помалу расти крохотная огненная звездочка. Ты безотлагательно оборачиваешь это драгоценное пламя куском взъерошенного поролона и надлежащим образом увеличиваешь силу дуновений… Шаловливо поднимается над краями поролона маленький синий язычок пламени, озаряя плотно выступивший на лице пот, подступившие к глазам слезы и дрожащие губы учителя физики.
Лежит он на диване, заглатывает во все легкие душистый дымок, желудок и кишки радостно распелись, сердце и легкие страстно танцуют, печень и селезенка громко вторят песне. Дымка счастья пронизывает все тело. Учитель физики опьянел, на экране у него в голове постоянно вертится очень действенная формула в обучении: талант – в усердии, сила – в знании. Прежде он придумал несколько десятков способов разведения огня, половина из которых восходила к выделяемому при трении теплу, а половина – к позаимствованным из оптики принципам фокусировки света. И против ожиданий они ему пригодились.
Чтобы освободить себя от тяжкого труда высечения огня, он курит сигарету за сигаретой. Пускай от избытка никотина у него уже горько во рту, очень просится наружу рвота, а голова пухнет.
На следующий день его выворачивает десяток с чем-то раз. Первые несколько раз его рвет какими-то нитями желтушной слюны, следующие несколько раз его рвет зеленой жижей. Он и сам чувствует, насколько невыносимо в комнате для задержанных от сигаретной вони. Из последних сил он доползает до двери, прижимается