Солнечно и тепло.
Благодать.
Мэри начинает мутить. Она ужасно волнуется, и это волнение приятным не назовешь: больно уж напоминает страх. А может, это он и есть. Несмотря на все заверения, к радостному предвкушению примешивается недоброе предчувствие, что этот семейный праздник закончится чем-то ужасным.
«Мне очень хочется, – дописала она на обороте каждого приглашения той же зеленой ручкой, которой выводила спереди имена, – чтобы спустя годы разлуки мы собрались вместе в день моей свадьбы. Я никогда не любила просить, но сегодня все-таки прошу, чтобы на один-единственный день вы оставили вражду за порогом и постарались вспомнить, что любите друг друга».
Когда все трое ответили положительно, Мэри была на седьмом небе. Хотя временами у нее закрадывалось подозрение, что ни одна из них не догадалась перевернуть приглашение и не видела ее приписку.
Нет. Конфликты конфликтами, но она, Мэри, вырастила этих женщин. Никто из них не станет портить день ее свадьбы… Наверное.
– Конечно нет!
От звука ее голоса дремлющий кот вскидывает голову и как будто закатывает глаза, прежде чем потянуться и снова провалиться в сон. Не в первый раз Мэри задумывается, может ли животное ее жалеть.
По саду разливается глубокий, бархатистый голос диктора. Нижняя нота аккорда, виолончель в симфонии птичьих трелей – всепроникающей какофонии, которую улавливаешь не сразу и поначалу воспринимаешь как фоновый шум вроде шелеста прибоя на берегу. Но подобно тому, как на море стоит расслышать одну волну и все остальные звуки растворяются в бесконечном ритмичном плеске, так и в саду: едва ухо вычленяет отдельную трель, и птичий оркестр уже невозможно не замечать.
Воздух полнится звуками. Свист певчего дрозда, воркование вяхирей. Лазоревки, щеглы и синицы щебечут, перепархивая с ветки на ветку и усаживаясь на кустики лаванды, отделяющие мощеный дворик от газона.
Мэри берет из стопки верхнюю скатерть и, мурлыкая под нос, начинает разворачивать. Оглядывает двор, мысленно составляя список дел.
В кресле, запрокинув голову, как сломанная марионетка, дремлет Ирэн.
Откуда она здесь взялась?
Мэри озирается в поисках трости или ходунков – ничего.
Временами, в приступах раздражения, она начинает сомневаться, что Ирэн вообще нуждается в ходунках. Когда старуха в очередной раз материализуется то в одной части дома, то в другой, поневоле задумываешься, действительно ли та не в состоянии ходить, бегать, а то и плясать без посторонней помощи.
На фоне кресла Ирэн кажется совсем миниатюрной. Она всегда была худощавой, особенно по сравнению с Мэри, но после того падения – после операции – начала усыхать, как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух.
Затаив дыхание, Мэри несколько долгих секунд смотрит на грудь Ирэн: дышит или нет? С тех пор как Ирэн перебралась к ней, Мэри делает это по несколько раз в день. Кто бы мог подумать, что, хотя дети давно разъехались, настанет время, когда она снова будет проверять чужое дыхание во сне.
У нее екает сердце. Неужели?.. Предчувствие, которое мучило ее в последнее время…
Ирэн раскатисто всхрапывает, и Мэри переводит дух.
Она отворачивается от Ирэн. Взгляд скользит вдоль составленных вместе столов и останавливается на паре массивных стульев во главе стола, смахивающих на троны. Мэри кладет раскрытую ладонь на живот, как показывала вчера Рози, и старается сосредоточиться на дыхании. Что там нужно представлять? Треугольник?
Инстинкт – бежать! – заглушает остальные чувства. Хочется бросить скатерть, рвануть к задней двери, сдернуть ключи от машины с крючка – жуткая безвкусица этот крючок, Мэри привезла его хохмы ради из отпуска на Майорке с Лиз – и уехать.
Конечно, она так не поступит.
Больше всего на свете она хочет быть здесь. Она ждала этого дня почти два года… Сорок лет, если уж быть честной с собой.
Это начало новой жизни.
Она должна радоваться.
И она рада. Очень.
Но там, где начинается новая жизнь, кончается старая.
2
Мэри сидела на скамейке у гостиницы перед парком. Каменная кладка по периметру поблескивала на утреннем солнышке, легкий ветерок далеко разносил крики играющих детей.
Прогулка до центра оказалась неожиданно утомительной, особенно в ее положении. Дорога шла в горку, и, хотя уклон был совсем небольшой, Мэри быстро выбилась из сил, чего раньше с ней не бывало.
Она посмотрела наверх. Прозрачные клочья облаков терялись в бескрайнем голубом небе.
– Ага, вот он. Дом! Констебл-кантри [1]. – Ричард подвел ее к полотну с пасущимися пятнистыми коровами.
– Тут написано «Эссекс». – Она ткнула пальцем на табличку справа от тяжелой резной рамы.
Ричард насупился, но тут же просветлел лицом и широким жестом обвел галерею.
– Эссекс, Суффолк. В любом случае – Восточная Англия. Только представь, как здорово будет жить в таком живописном месте. Вон какое небо красивое.
По крайней мере, в этом он не ошибся. Небо и правда было что надо.
Мэри опустила глаза. Последние несколько недель она с трудом узнавала собственные ноги. Босоножки ей все еще нравились, но домой она вернется со свежими мозолями: в последнее время ноги страшно отекали на жаре.
При мысли о предстоящем вечере в ней снова шевельнулась тревога. Что надеть? У нее почти не осталось приличных платьев, в которые поместится живот, а сегодня утром выяснилось, что проблема распространилась и на обувь.
Она живо представила лицо Ирэн: легкая испарина под слоем пудры, кислая улыбка, с которой свекровь наблюдает, как Мэри неуклюже спускается по лестнице, цепляясь за перила пальцами с облупленным лаком на ногтях, который увидят все ее гости.
Когда Ричард привез ее знакомиться с родителями, Мэри из вежливости разулась на пороге.
– Нет-нет! – закричала Ирэн, но быстро взяла себя в руки и растянула губы в улыбке. – У нас не принято разуваться, Мэри.
Она потерла стопу: перемычка босоножек впивалась в кожу. Надо будет заглянуть в «Дебенхэмс», поискать какие-нибудь тканевые тапки. На «домашние посиделки» у Ирэн и Берта в чем попало не покажешься, к тому же ей все равно нужна новая обувь на ближайшие пару месяцев. Если она начнет разгуливать по городу босиком, возмутится не только Ирэн.
Мэри нервно сглотнула, в животе разгорелась изжога. Она полезла в сумочку за таблетками.
Утром ей удалось отвертеться от традиционной копченой селедки с яичницей, которую в доме свекрови ели по субботам, но перед глазами до сих пор стоял покрытый желтковой слизью язык Ирэн, которая, выгнув брови, тыкала пальцем в тарелку Мэри со словами: «Завтрак – самый важный прием пищи». Мэри тогда чуть не