Репортеры наседали на президента.
— Господин президент, что реально означает формула: «Украина находится под ядерным щитом „Космокрепости Америка“»?
— Хм… в данный момент Москва знает об этом столько же, сколько я.
— Вы хотите сказать, что не знаете даже, какая сегодня политика?
— Я хочу сказать, что прежняя политика умерла вместе с Гарри Карсоном и что у меня не было времени в ней разобраться.
— Господин президент, что будут делать Соединенные Штаты, если Красная Армия захватит Украину?
— Я, э-э… уверен, что господин Горченко тоже хотел бы это знать…
— Господин президент, вы поддерживаете стремление народов Советского Союза к независимости?
— Э-э… Было бы недипломатично давать комментарии, которые могут быть истолкованы как попытка повлиять на выборную кампанию в Советском Союзе.
Так оно и шло; Вольфовиц увиливал от прямых ответов, глаза его исступленно бегали, руки подергивались, сжимая край трибуны. Он был похож на человека, поставившего на кон ферму и увидевшего в чужих руках ту самую карту, которой ему не хватало. Или на человека, только что узнавшего страшную тайну.
Бобби вспомнил книжку, читанную им в юности в Париже — «Проклятье Овального кабинета». Автор — Тимоти Лири, язвительный гуру шестидесятых годов — выдвинул гипотезу: над президентским кабинетом висит проклятие, под гнетом которого люди сходят с ума. Лири указал на Линдона Джонсона и войну во Вьетнаме, на Ричарда Никсона и Уотергейт. В то время Бобби посчитал это забавным. Сейчас это не показалось бы смешным.
— Господин президент, поддерживаете ли вы связь с правительством Украины?
— Мм… комментариев не будет…
— Господин президент, не планируете ли вы обсудить создавшийся кризис непосредственно с президентом Горченко?
— Мм… я готов говорить с кем угодно обо всем, что может вывести нас из тупика…
«Господи, что за напасть, — думал Бобби. — Что случилось с этим человеком?» Вольфовиц после каждого вопроса оглядывался через плечо, как бы в надежде, что кто-нибудь появится и сгонит его со сцены.
По давней традиции такие пресс-конференции закрывались не президентом, а старейшиной корреспондентов, аккредитованных при Белом доме; он говорил: «Спасибо, господин президент». Но сегодня ни он, ни кто-либо другой не собирался положить конец этой муке. Лица репортеров становились все более и более угрюмыми. После каждого ответа по залу прокатывались волны тревожного гула, кое-кто даже негромко ругался. Бобби я не думал задавать вопросы; в голове крутился лишь один: «Что с тобой, Нат, черт побери?» Он стал пробираться сквозь толпу к трибуне, что оказалось не так уж трудно, потому что все вокруг подпрыгивали и размахивали руками. Он не знал, что будет делать, но он не мог уйти, не попытавшись войти в контакт с Натаном Вольфовицем.
— Господин президент, не считаете ли вы, что должны сказать американскому народу хоть что-нибудь о политике, которую вы намерены проводить для предотвращения ядерной катастрофы? Честно говоря, господин президент, вы пока не сказали ничего путного.
Внезапно наступила тишина, все затаили дыхание в ожидании ответа. Неожиданный огонек — как у прежнего Натана Вольфовица — мелькнул в глазах жалкой фигуры на трибуне, украшенной президентской эмблемой.
— Каких, черт побери, слов вы от меня ждете? — взорвался Вольфовиц. — Мир на грани катастрофы, я получил в наследство политику всевластного маньяка! Вы на самом деле ждете, что я начну идиотически молоть языком, хотя у меня не было секунды, чтобы подумать? Нравится вам это или нет, но я не Гарри Карсон. Не кажется ли вам, что достаточно безответственного дерьма было выдано вот отсюда?
Эти слова ошеломили даже ветеранов пресс-службы Белого дома. Ни один президент публично не называл своего предшественника идиотом и маньяком — когда тело не успело остыть. Ни один не сказал «дерьмо» по национальному телевидению. И ни один президент еще не признавался, что ему нужно время подумать. Несколько долгих секунд никто не двигался, не произносил ни звука.
Наконец старейшина корреспондентов милосердно произнес магическое: «Спасибо, господин президент», — и началось столпотворение.
Все завопили разом. Одни репортеры бросились к выходу, другие пробирались вперед, пытаясь задать вопрос Вольфовицу, все еще стоявшему на трибуне с растерянным и отсутствующим видом. Позади него возникли три агента секретной службы. Один деликатно взял его за локоть, другой что-то сказал, и они стали его уводить.
Не раздумывая, Бобби кинулся в толпу и, когда Вольфовиц со своим эскортом уже уходил в коридор, завопил за его спиной: «Нат, Нат!»
Его схватили сзади. Президент обернулся. Их глаза встретились.
— Нат! Нат! Пожалуйста! Я должен поговорить с тобой! — во всю мощь своих легких орал Бобби — его уже тащили назад.
Не мелькнуло ли что-то в глазах президента? Безнадежно…
— Малая Москва! Беркли! Бобби Рид! — отчаянно вопил Бобби. — «Пришло время последних козырей», помнишь, Нат?
— Ах, говорите, говорите, — загадочно пробормотал президент и чуть улыбнулся.
Охранники двойным замком держали руки Бобби. Эскорт президента выступил вперед и закрыл его своими телами.
— Нат! Пожалуйста! Мне нужна твоя помощь!
Президент Вольфовиц протиснулся между охранниками.
— Стоп, я хочу поговорить с этим человеком!
— Господин президент…
— Выполняйте! — приказал Вольфовиц. — Вы! — крикнул он. — Ведите его сюда!
Никто не двинулся. Один из охранников снова встал между ним и Бобби. Вольфовиц раздраженно оттолкнул его.
— Я кто, сраный президент или нет? — рявкнул он. — Делайте как я говорю или прощайтесь со своим местом!
Бобби потащили вперед — все еще со скрученными за спиной руками. Вольфовиц повернулся, прошел футов десять по коридору — все шли за ним, — обернулся, посмотрел на Бобби к странно ухмыльнулся.
— Сумасшествие какое-то, — сказал он, пристально изучая Бобби. — Я ведь тебя знаю, а? — проговорил он медленно. — Малая Москва?.. Беркли?.. Ты… Ты…
— Мальчик из Парижа, помнишь, Нат? Кампания по выборам в конгресс…
— Бобби! — ухмыльнулся президент. — У меня память на месте! Ты — Бобби…
— Рид.
— Точно, Бобби Рид, — сказал президент и удовлетворенной рассмеялся. — Ну, детка… что такой славный парень делает в подобном месте?
Бобби глубоко вздохнул от облегчения. Он чуть было сам ни рассмеялся. Это был настоящий Натан Вольфовиц — человек, с которым он когда-то дружил.
— Я попал в переплет, Нат. Отец при смерти в Париже, а я не могу получить выездную визу, ты моя единственная надежда, мне надо поговорить с тобой, Нат, всего лишь пять минут, пожалуйста…
— Отпустите его, — сказал президент.
Охранники не шелохнулись.
— Я сказал. Отпустите. Этого. Человека. — Президент произнес это медленно, как бы говоря с малыми детьми. — Мне надоело, парни, повторять все по два раза.
Очень неохотно охранники отпустили Бобби.
— Валяй, Бобби. У тебя есть пять минут.
— Господин президент, вам надо…
— Что мне надо, так это