Мы начали спуск. Седьмой этаж. Дверь приоткрыта. Я заглянул внутрь — пусто, темно, только аварийные лампы и запах пыли. Ни звука. Но что-то внутри сжалось в комок. Слишком тихо. Слишком… чисто. После кровавого ада выше это выглядело подозрительно.
— Мимо, — хрипло сказал я. — Идём дальше.
Шестой этаж. Здесь дверь была распахнута настежь. И оттуда доносились звуки. Не крики, не рыки. Что-то другое. Тихий, методичный, влажный… чмокающий звук. Будто кто-то очень старательно и не торопясь ест жидкую кашу. Потом — лёгкое, металлическое поскрёбывание. И тихий, довольный хриплый выдох.
Мы замерли на лестничной площадке. Мишка прижался ко мне, его дрожь передалась мне. Мы не стали даже заглядывать. Просто обменялись взглядами — в его глазах был тот же животный, первобытный ужас, что и в моих. То, что там происходило, не сулило ничего хорошего. Никакой помощи. Только ещё один кошмар.
— Вниз, — прошептал я, и мы, пригнувшись, почти на цыпочках, стали спускаться дальше, стараясь не стучать по ступеням.
Пятый этаж. Здесь звуки были громче. И их было больше. Не только чавканье. Словно кто-то тяжело и медленно волочил что-то по полу. Раздался глухой удар — будто тело упало со стола. Потом — негромкий, но пронзительный визг. Короткий, резкий, человеческий. Или почти человеческий. И тут же оборвавшийся.
У меня по спине пробежали мурашки.
— Быстрее, — выдавил я, и мы, забыв на секунду о боли, засеменили вниз, на четвёртый.
Четвёртый этаж. Дверь закрыта. Я прислушался. Тишина. Настоящая. Только гул в ушах от собственного пульса.
— Заходим, — сказал я, нажимая на ручку. Дверь поддалась.
Коридор здесь был другим — чистым, офисным, с ковровым покрытием и рекламными стендами. И — главное — абсолютно пустым. Ни крови, ни тел, ни следов борьбы. Только вывески разных фирм. И одна из них, через несколько метров, была нам нужнее всего: белый крест на синей табличке. МЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ.
Мы почти побежали. Последние метры дались невероятным усилием. Я рванул дверь кабинета — она не была заперта. Мы ввалились внутрь и тут же, всей своей немощной массой, прислонились к ней, защелкнув замок. Повернули дополнительный засов — старый, железный, но крепкий на вид.
Только тогда мы позволили себе рухнуть.
Я сполз по двери на пол. Мишка осел рядом, прислонившись к шкафу с лекарствами. Он зажмурился, по его лицу текли слёзы от боли и полного истощения.
Кабинет был маленьким, но стерильным. Белые стены, кушетка с бумажной простынёй, стеклянный шкаф с медикаментами, раковина, весы, тонометр.
Первые несколько минут мы просто молча сидели, переводя дух, приходя в себя. Потом я заставил себя встать. Боль в боку сменилась тупой, ноющей ломотой, но терпеть можно было.
— Нужно… обработаться, — прохрипел я, подходя к раковине. Вода была. Холодная, но была. Я намочил бумажные полотенца и сначала умылся, смывая с лица кровь, пот и грязь. Вода в раковине тут же стала грязно-розовой. Потом подошёл к Мишке.
— Руку, — сказал я.
Он молча кивнул, разжимая пальцы здоровой руки. Его правая рука выглядела ужасно. Перелом был закрытым, но смещение было видно невооружённым глазом — предплечье изгибалось под неестественным углом. Отёк расползался выше локтя.
Я нашёл в шкафу спирт, бинты, лейкопластырь, ножницы. И — удача! — картонную упаковку с шиной для фиксации перелома.
— Будет больно, — предупредил я. — Укуси что-нибудь.
Он сунул в рот мятую бумажную простыню с кушетки. Его глаза стали стеклянными от страха.
Я действовал быстро, грубо, но как мог аккуратно. Полил раны на его лице спиртом — он дернулся и застонал. Потом взялся за руку. Сначала — холодный компресс из мокрого полотенца, чтобы хоть немного снять отёк. Потом — самое страшное. Нужно было хотя бы примерно совместить кости.
Я взял его за запястье и выше локтя. Мишка взвыл сквозь простынь, его тело напряглось как струна.
— Держись, бл*дь, — прошипел я, чувствуя, как сам покрываюсь холодным потом.
Я потянул. Раздался тихий, кошмарный хруст. Мишка закатил глаза и обмяк, потеряв сознание. На секунду мне стало плохо — я думал, что убил его. Но его грудь продолжала тяжело подниматься и опускаться. Просто отключился от болевого шока. Может, к лучшему.
Быстро, пока он не очнулся, я наложил шину, туго зафиксировав её бинтами. Рука лежала теперь почти прямо, в более-менее правильном положении.
Потом занялся собой. Снял рубашку — она была липкой и тяжёлой от крови. Осмотрел бок. Большой, страшный синяк уже расцвёл во все цвета радуги, но рёбра, кажется, были целы — просто жутко ушиблены. Промыл ссадины на руках и коленях спиртом, заклеил пластырем самые глубокие. Голова гудела, но тошнота понемногу отступала.
Я нашел в шкафу бутылку с водой и обезболивающее. Растолок две таблетки в порошок, развел водой и, приподняв голову Мишки, влил ему в рот. Он сглотнул рефлекторно.
Потом выпил сам. Вода была лучшим лекарством.
Я оттащил Мишку на кушетку, уложил его, прикрыл белой простынёй. Сам сел на пол рядом, прислонившись к холодному радиатору.
Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой. Только наше дыхание — его ровное, моё ещё прерывистое — и тиканье настенных часов. За окном — уже смеркалось. Серый свет угасал, окрашивая комнату в синие сумерки.
Я закрыл глаза, положив рядом на пол окровавленный стейковый нож. Мы обработали раны. С горем пополам.
Боль в боку утихла до тупого, ноющего фона. Глаза слипались от усталости, тело тянуло к полу, к забытью, к хоть какому-то подобию сна.
Мишка на кушетке тихо постанывал, но, кажется, спал — обезболивающее делало своё дело. Тишина в кабинете была тяжёлой, сырой, как вата. Я почти отключился, уже не мыслями, а просто потоком тёмных, бесформенных образов: кровь, разбитое стекло, летящая в пустоту тварь…
И вдруг я это увидел.
Краем затуманенного зрения, сквозь ресницы. Из щели под дверью, тонкой, почти невидимой щели между деревом и порогом, просочилось… оно.
Не свет, не дым. Словно сама темнота сгустилась в тончайшую, упругую, маслянисто-чёрную нить.
Она двигалась не как что-то живое, а как жидкость под действием неведомого притяжения. Быстро, беззвучно, целенаправленно. Ко мне.
Я не успел даже испугаться. Не успел отдернуться, крикнуть. У меня не было на это сил.
Нить, извиваясь, поднялась с пола и, точно самонаводящаяся стрела, вонзилась мне прямо в центр груди. Она… просочилась сквозь кожу, рубашку, плоть — без боли, без сопротивления, как призрак.
И всё.
На секунду — ничего.
Потом…
Потом