Она так и не простила меня, и с того дня мы больше не виделись. Через некоторое время она вышла замуж за господина Венизелоса [144].
С тех пор я часто задавался вопросом, не могли ли некоторые события иметь совсем другой финал [145], если бы не тот, казалось бы, тривиальный инцидент в Лондоне. Но мало кто знал о том, что было время, когда она хотела выйти замуж за моего брата Георга.
Одни из самых забавных развлечений в довоенном Лондоне устраивала миссис Хвафа Уильямс, чей муж [146] учредил скачки в Сэндауне, ввел в моду катание на роликах и всегда был пионером любых новых развлечений.
Миссис Хвафа Уильямс владела секретом гармоничного сочетания гостей любого типа. Она была единственной хозяйкой в Лондоне, которая могла посадить танцовщицу рядом с герцогиней и епископа рядом с популярным жокеем на своих приемах, и ей все сходило с рук. Вечеринки по выходным в ее загородном доме в Кумб-Спрингс были восхитительны. На них можно было встретить таких разных людей, как князь Юсупов, Фео [147], леди Элингтон, Эрнест Тесиджер [148], лорд Лонсдейл, Клод Грэм-Уайт [149] и его супруга, и, возможно, Павлова [150] и прочие артисты. Очень часто приезжали один или два ученых, которые привносили интеллектуальную нотку.
Грэм-Уайт и его жена, очаровательная американка, впоследствии вышедшая замуж за графа Фрассо и переехавшая в Рим, имели дом на Строуберри-Хилл и развлекались там неформально и восхитительно. Они жили в артистическом доме, и на их воскресных вечеринках я познакомился со многими известными актерами. Одним из них был Джордж Гроссмит [151], который в то время собирал толпы в Театре «Гейети» и который так же неотразимо забавлял вне сцены, как и на ней. После обеда его всегда можно было уговорить подражать знаменитостям. Помнится, однажды он так правдиво изобразил одну из гостей, известную актрису, что она горько обиделась и в ярости выбежала из дома.
Лили Элси [152], находившаяся тогда на пике своей славы, иногда бывала на этих вечеринках и однажды привела с собой застенчивую и красивую девушку, впоследствии прославившуюся как Глэдис Купер [153]. Там часто бывала Этель Леви [154], одна из первых американских художниц, которая штурмом завоевала Лондон и вышла замуж за Грэм-Уайта после его развода.
Из музыкантов, которых я там встречал, мне больше всего запомнился Макс Даревски [155], блестящий пианист с озорной улыбкой и грустными глазами, характерными для еврейской расы. Он играл божественно и мог бы стать одним из выдающихся пианистов своего времени, если бы не предпочитал получать огромные деньги в мюзик-холлах.
С Грэм-Уайтом я совершил свой первый полет на самолете. Моя мать, будучи в России и прочитав об этом в газетах, устроила мне взбучку. Конечно, ее опасениям было какое-то оправдание, ведь полеты в те дни были занятием авантюрным. Биплан, на котором мы летали, был примитивным одноместным самолетом. Грэм-Уайт, как пилот, сидел в нем, а я неудобно и крайне неуверенно взгромоздился на бак сзади. Ремней безопасности не было, через каждые несколько минут Грэм-Уайт оборачивался и с опаской кричал: «Ты еще в порядке?» — как будто был готов к тому, что сбросит меня в чей-то сад. После того как мы несколько раз обогнули Бруклендс на высоте около ста футов, он крикнул: «Сейчас я приземлюсь, держись крепче!» Предупреждение было кстати, потому что мы мчались вниз, словно быстрый лифт, вышедший из-под контроля, и ударились о землю так внезапно, что я схватил Грэма за волосы, чтобы меня не выбросило с бака, и наконец после трех или четырех прыжков остановились.
Через несколько дней я снова полетел с ним на его шестиместной машине, которая в те довоенные времена считалась чудом света. Она называлась «автобус». На этот раз его жена настояла на том, чтобы взяли и ее, но она была так напугана, что постоянно кричала с того момента, как мы взлетели, и до тех пор, пока мы не приземлились. Интересно, что с тех пор она стала фанаткой полетов и никогда никуда не едет на поезде, если есть возможность сесть на самолет.
Еще одним домом, который я любил посещать из-за дружеской атмосферы свободы, был Саннинг-Хилл неподалеку от Эскота, который принадлежал славному старому спортсмену Томасу Бэрингу [156]. Его жена была известной красавицей ирландского происхождения. Сестра ее была замужем за бароном де Стеклем [157] и служила фрейлиной у моей сестры Марии [158]. Приехать к ним означало испытать традиционное гостеприимство Англии в лучшем виде. В отличие от некоторых домов, в которые меня приглашали, в их развлечениях была приятная неформальность. Это была встреча старых друзей, и мы все до сих пор вспоминаем об этом именно так.
Балы, устраиваемые Уайтлоу Ридсом [159], американским послом и его женой, были одними из самых пышных в Лондоне. В посольстве, находившемся в то время на Парк-лейн, имелся прекрасный бальный зал, который был идеален для сложных котильонов, модных в те времена.
Лорд и леди Мишельхэм [160] также великолепно развлекались в своем доме на Денмарк-Хилл. Атмосфера там всегда была полуполитической, ибо лорд Мишельхэм не только был финансовой опорой своей партии, но и обладал чутьем на выявление подающих надежды молодых политиков. Диалоги за столом были блестящи.
Леди Мишельхэм отличалась необыкновенной внешностью. Она была довольно полной и буквально унизанной драгоценностями. Я помню, как обедал с ней однажды вечером, когда она появилась в великолепном колье из бриллиантов и рубинов, переплетенном вокруг ее волос.
Я полюбовался им, после чего она прохрипела своим гортанным голосом:
— Вы не поверите, но когда-то оно обвивалось вокруг моей талии.
Это казалось почти невероятным, и я честно признался в этом — к ужасу моего соседа!
Леди Пэджет [161], которую друзья называли Минни, часто приглашала меня на выходные в свой красивый дом в Кумб. Урожденная мисс Стивенс из Нью-Йорка, она была одной из популярных американок, вышедших замуж за английских аристократов, и, несмотря на то, что она хромала, никто не появлялся на балах так часто, как