Она дружила с миссис Лидс, на которой я впоследствии женился, и жила у нее в парижском отеле «Ритц», где и умерла. Жена рассказывала мне, что она до последнего проявляла свою обычную веселую храбрость, отказывалась признать, что больна; умерла она, сидя в постели, пока ей делали маникюр.
Леди де Траффорд, леди Кадоган и герцогиня Рэтленд были другими известными хозяйками тех дней. Миссис Гарри Гревилл устраивала замечательные вечеринки по выходным в Полсден-Лейси, а леди Кунард [162] приглашала половину Лондона к себе домой, чтобы встретиться со звездами Русского балета, который она и мистер Томас Бишем [163] привозили в Англию.
На одной из вечеринок миссис Хвафа Уильямс я встретил Мелбу [164], которая тогда была в зените своей карьеры. Впоследствии я узнал ее лучше. Было бы трудно представить кого-то другого в роли темпераментной, экзотической примадонны художественного мира. Она была добросердечной, проницательной, веселой и очень остроумной. У нее было очень много поклонников, одним из избранных был герцог Орлеанский [165]. В течение многих лет он был ее преданным рабом и подарил ей некоторые из ее самых красивых драгоценностей. Она наивно гордилась своим завоеванием, и годы спустя, когда мы обедали с ней в Париже, и она встретила мою вторую жену — племянницу герцога Орлеанского [166], — в первый раз я сказал:
— Здравствуйте, тетя Нелли.
На что она ответила:
— Разве не приятно собраться всей семьей?..
А потом залилась хохотом над собственной шуткой.
Помню, когда мне было четыре года, меня повели вниз в доме моей бабушки, очень опрятного, в белом пикейном платье с голубыми бантами, послушать, как играет Антон Рубинштейн [167]. Я стоял позади и подражал ему, пока бабушка не отправила меня наверх. С тех пор, хотя я и учился игре на фортепиано, я смирился с осознанием того, что никогда не стану ничем иным, как горячим любителем музыки и неплохим концертмейстером, но очень посредственным пианистом.
Первый раз я играл для Мелбы, когда она пела в частном доме, где я был одним из гостей, а ее аккомпаниатор не приехал. Она очень сомневалась, когда я предложил попробовать, на самом деле ее явное недоверие к моим способностям не было комплиментом, но она выбрала простую балладу, сказав: «Возможно, у вас получится». После этого мы перешли к Брамсу и Шуберту, и, когда наконец появился ее аккомпаниатор, она решила продолжить со мной. После этого я часто играл для нее.
В том же году в Лондоне я аккомпанировал еще одной певице. С тех пор она добилась известности, но в то время она только недавно приехала в Англию и попросила меня поехать с ней, чтобы придать ей мужества. Когда мы прибыли в назначенное место, то обнаружили, что там собрались различные звезды концертного мира, но не было аккомпаниатора. Позвонив ему, она выяснила, что он только что вывихнул лодыжку. Так что я должен был снова стать заменой.
Она прошла прослушивание с честью, а потом, когда все столпились вокруг нее с поздравлениями, от группы отделился человечек и подошел ко мне:
— Как это я раньше не слышал вашего аккомпанемента? — спросил он.
Я сказал ему, что я любитель.
— Ну, так вам следует быть профессионалом. Это все, что я могу сказать. Любой, у кого есть талант аккомпанировать, теряется на другой работе. Приходите ко мне, и я могу устроить вам множество встреч.
Он дал мне свою карточку. Это был Лайонел Пауэлл [168], известный импресарио. Он так и не узнал, кто я такой, потому что певица меня не выдала.
В доме миссис Ван Раалте на Гросвенор-сквер я встретил Карузо [169]. Знаменитый тенор только что пережил ужасные времена. В течение нескольких недель он полностью потерял голос от перенапряжения и усталости. Естественно, публике об этом ничего не было известно, но он приехал в Лондон, чтобы проконсультироваться с Бартелми, греческим профессором музыки, которому приписывают чудеса, связанные с голосовыми связками. Через несколько занятий он полностью восстановил голос Карузо.
Миссис Ван Раалте настаивала на том, чтобы я брал уроки пения, и убедила меня позволить профессору Бартелми поставить мне голос. Напрасно я возражал, что, хотя он и может восстанавливать поврежденные голоса, вряд ли можно ожидать, что он создаст их из ничего. Итак, у меня было это голосовое испытание, когда я услышал, что дверь тихо открылась. Подумав, что это миссис Ван Раальте, я не обернулся, а продолжил напевать, пока не закончил песню. Затем сзади меня раздался густой южный голос: «Бене, бене», и там, к моему сильному смущению, стоял Карузо с широкой улыбкой на круглом веселом лице. «Бене», — повторил он снова, с терпимой благожелательностью, которую повсеместно проявляют великие художники, поощряя слабые усилия дилетантов. Насколько я понимаю, это было совершенно не «бене»!
После этого он пел для нас песню за песней и, прежде чем уйти, подарил мне одну из своих молниеносных карикатур. У него был большой талант к карикатуре, и он мог бы стать таким же знаменитым карикатуристом, как и певцом, если бы решил уделить этому время.
Его личность была одновременно и сильной, и обаятельной. Я думаю, было немного певцов, которые так влюбляли в себя всех, с кем общались. Его почти боготворили в Неаполе, его родном городе, и там память о нем все еще жива, как и в день его смерти. Каждый год месса, которая служится в годовщину его смерти, собирает множество людей, многие из них являются скромными друзьями его детства, которых он никогда не забывал. Один его поклонник приобрел свечу в три фута в окружности и доходящую почти до потолка церкви, которая зажигается в этот единственный день в году.
* * *
Летом 1912 года, когда я гостил у короля Георга и королевы Марии в Балморале, я познакомился с двумя мужчинами, которым несколько лет спустя суждено было сыграть роль в