Адам стоит в дверях, опустив руки вдоль тела. Потом поднимает одну и медленно машет. Его улыбка не скрывает печали. Это улыбка сына, потерявшего отца. Слеза срывается вниз, а пальцы вцепляются в одеяло.
— Mija? — мамины руки вздрагивают. Она мягко сжимает мою ногу и поднимается с кровати. Я не слышала, чтобы она называла меня так уже много лет. Это звучит чуждо и непривычно, но у меня нет сил спорить с ней сейчас.
— Вайолет, — сестра зевает и беспокойно вытягивает руки над головой. Когда оголяется живот, она поспешно одергивает футболку с черно-белой, пожелтевшей от времени надписью «Моя сестра — солдат!». Усевшись, Изабелла смотрит на меня так, будто я могу её укусить.
— Нам сказали, что в первый раз ты проснулась довольно буйной, — сообщает она, покачивая ногами вперед-назад.
Это её способ попытаться растопить лед? Я не хочу разговаривать. Они здесь только потому, что числятся моими экстренными контактами — и чтобы бросить мне в лицо «мы же говорили».
— Что вы здесь делаете? — выдавливаю сипло. Я сажусь, скрещивая побитые руки на груди. Они все в бордовых линейных рубцах и засохших ссадинах — последствия крушения и падения с горы. — Пришли сказать мне: «а мы предупреждали»? Указать на то, что знали, чем всё кончится, и добить меня, когда я и так на дне? Сделать так, чтобы я чувствовала себя еще ничтожнее? Если да — не тратьте время. Можете уходить!
— Что ты такое говоришь, Вайолет? Мы здесь, потому что ты мой ребенок. Мы чуть не потеряли тебя. Где мне еще быть, если не здесь? — говорит мама. Она встает и пытается обнять меня, но я останавливаю её ладонью.
— Я твоя сестра. Твоя кровь. От меня так просто не отделаешься, — добавляет Изабелла.
— Прости меня, mija, прости… Я знаю, ты не обязана меня прощать, но, может, когда-нибудь ты поймешь, что значит потерять того, кто был твоей опорой. Я горевала. Всё это время я была полна обиды и боли. Знаю, это не оправдание тому, как я отталкивала тебя и как обращалась с тобой. Но сейчас я здесь. Y nunca te voy a dejar sola24. Я не могу потерять тебя так же, как потеряла твоего отца. Я не могу… — она всхлипывает, окончательно сдаваясь. — Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка! Я не могу даже представить, через что тебе пришлось пройти там, но я здесь, чтобы ты знала: эту часть пути ты не обязана проходить одна. Мы здесь. И мы никуда не уйдем. Por siempre25.
Пустое, холодное, тревожащее чувство врезается мне в душу, стоит вспомнить о Букере и Кейде. О том, как Шейн сорвался и умолял дать ему вернуться домой живым, увидеть мать и сестер. А его родители? А родители Кейда? Что я им скажу?
У меня нет сил даже согнуться, но внутри будто пылает солнце — выжигает меня заживо. Это несправедливо. Как мне вообще продолжать жить, если сейчас меня разъедает вина. Мне кажется, что я тоже должна была погибнуть. Почему я здесь — дома, среди семьи, — а они нет? Мы все сражались до последнего, друг за друга.
Я опускаю взгляд на больничный браслет.
— Они правда мертвы? Мои инструкторы… правда мертвы? Кейда и Шейна больше нет? — выдыхаю, пытаясь унять дрожь в голосе, но безуспешно.
Изабелла вскакивает с кушетки и подходит к нам с матерью. Отодвинув капельницу, она хватается за поручень кровати. Потом осторожно кладет ладони мне на плечи. Я замечаю страх в её темно-карих глазах — осторожные вдохи и движения… она боится, что я снова сломаюсь.
— Да, — тихо отвечает сестра.
Монитор фиксирует резкий скачок пульса, пока я перевариваю ответ. Он разрывает меня изнутри, пока я не издаю вопль. Я хватаюсь за волосы и тяну.
— Мама, где они? Я хочу их увидеть, — прошу я, зубы стучат.
— Сейчас связываются с их ближайшими родственниками. Пока информация не разглашается.
Я втягиваю щеки, пока мама и сестра гладят меня по спине. Я глотаю воздух снова и снова, но ничего не помогает. Солдат во мне хочет сжечь весь мир дотла и погибнуть в этом огне. Я хочу выбраться из кровати и покончить с собой.
— За что, Боже, за что? — кричу.
Рыдая, уткнувшись в ладони, я закрываю глаза и думаю о них. То, что они сделали там, было не напрасно. Если я умру, выходит, всё, чем они пожертвовали, не имело смысла.
Я прокручиваю в голове слова, которые Кейд сказал мне перед тем, как я его потеряла.
Уходи! Влюбляйся снова и снова. Выйди замуж, роди много красивых детей, живи своей жизнью…
Он знал, что его время вышло, и говорил так, будто давно с этим смирился. Как он мог ждать, что я продолжу жить полной жизнью без него? Все мои мечты были связаны только с ним.
Я кладу ладонь на живот, сжимая больничный халат, мечтая, чтобы там был его ребенок, а не чей-то еще.
— Хочешь, мы выйдем? — спрашивает Изабелла.
Тяжело выдыхаю воздух, как выдыхала бы дым сигареты. Открываю воспаленные глаза и смотрю в их — такие же красные и опухшие. Я позволяю волне горя внутри себя пройти ровно настолько, чтобы покачать головой.
Я потеряла своего солдата.
Не потому ли бабушка всё время предупреждала меня держаться подальше от этой жизни?
— Abuelita… Как бабушка? Мам, я потеряла мишку, которого она мне прислала. Черт! — я срываюсь, впадая в панику. — Он был со мной в вертолете, но я потеряла его, когда мы упали. Как она? С ней всё в порядке?
— Вайолет, она жива. И мы еще успеем поговорить обо всём этом позже. Сейчас необязательно обсуждать что-то еще. Я просто хочу посмотреть на свою младшую дочь и сказать ей, что я люблю её, — она сдавленно всхлипывает и приглаживает мои волосы. — И что я горжусь ею.
Шмыгая носом, я тихо плачу вместе с ней. Надежду на мамино принятие я похоронила уже давно. И всё же одной этой фразы достаточно, чтобы наши трудные отношения поднялись из пепла.
— Papá estaría orgulloso de ti.
Папа бы тобой гордился.
Вот оно. Знакомая буря возвращается и закручивается у меня в груди. Я прижимаюсь к ним, позволяя ужасу накрыть меня целиком. В больничной палате мама и сестра обнимают меня с двух сторон.
В памяти всплывают Кейд, Букер и Касл. Их когда-то прекрасные, живые улыбки тонут в кровавой тьме. Я сжимаю простыни в кулаках и закрываю глаза — грудь сдавливает. По телу пробегает крупная дрожь: