— Вперед, — тихо, но так, что это прозвучало громче крика, скомандовал я. — Бегом марш. Луна ждать не будет. И типография тоже.
Штырь замер на секунду. Я видел, как в нем борются жадность, страх и уязвленное самолюбие. Жадность победила — новость о «промышленном купце» была слишком сладкой. Но и злоба никуда не делась.
В его взгляде не было смирения. Там плескалась черная, липкая ненависть. Он подчинился силе и обещанию наживы, но я кожей почувствовал его мысль: «Ладно, сука, я накопаю. Сейчас согнусь. Но свое еще возьму. И припомню тебе этот пинок».
— Пошли, — буркнул он, сплюнув мне под ноги. — Чего встали? Барин велит горбатиться.
Пока Штырь возились с пустыми мешками, поднимая шум, я незаметно выдернул Шмыгу из общей кучи. Оттеснил его к темному углу, подальше от ушей Кремня.
— За Штырем гляди!
Пацан сначала не въехал. Уставился на меня своими пуговичными глазами, переваривая. А потом до него дошло. Лицо мгновенно окаменело, губы поджались. Он даже отшатнулся от меня, как от прокаженного.
— Стучать, что ли? — прошипел он зло, глядя исподлобья. — Ты берега не путай. Я не сука легавая, чтоб за своими глядеть. Западло это.
В его голосе зазвенела та самая уличная гордость, которую не выбьешь ни голодом, ни побоями.
Так, похоже, тут не надо давить. Тут нужно действовать тоньше.
— Дурак ты, Шмыга. Какое к черту стукачество? Ты на Штыря глянь, — кивнул я в сторону бунтаря, который со злостью пинал мешок, что-то бормоча себе под нос.
— Видишь? Его корежит. Гниль в нем бродит. Он сейчас на вал идет злой, как черт. Того и гляди учудит чего назло мне.
Шмыга насупился, бросив быстрый взгляд на Штыря, но молчал.
— Мне не надо, чтобы ты мне каждый его чих пересказывал, — продолжил я, понизив голос до шепота. — Кто, где, сколько раз поссать сходил — плевать мне. Просто будь рядом. Но, если увидишь, что он нас всех подставить решил или крысятничает, тогда маякни.
Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.
— Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?
Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело — быть доносчиком, другое — не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.
— Ладно… — буркнул он неохотно, пряча глаза. — Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.
— Договорились, — кивнул я, отпуская его. — Только ему — ни гу-гу. Ты просто помощник.
— Эй, Шмыга! — гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. — Ты идешь или где?
— Иду! — отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.
Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.
Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе — я только что сломал бунт через колено, — и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.
Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.
«С этими каши не сваришь, — пронеслась в голове мысль. — Штырь — это мина замедленного действия. Сивый — телок на веревке. Кремень… Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».
— Чего смотришь, Кремень? — бросил я ему, подходя к своему месту. — Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем — надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.
Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал — он еще долго не уснет, переваривая увиденное.
Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.
Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки — видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.
Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.
— Встали уже? — хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.
— Ушли, — буркнул Кремень. — Погнали на толкучку.
— Добро. — Я поднялся, отряхиваясь. — Я в город.
— Надолго? — Кремень прищурился.
— Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.
— Деловой, — уважительно кивнул атаман. — Ну, бывай. Я тут присмотрю.
Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.
День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.
Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж — немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них — первый признак, что с человеком можно иметь дело.
Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься — еще больше вонять будешь.
Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.
Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.
Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.
Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.
Чтобы говорить с серьезными людьми, нужно чувствовать себя человеком.
Выбравшись на нагретые солнцем камни, я