Петербургская ночь встретила сырым туманом. Сделав несколько шагов, приютский управляющий прислонился к холодной стене, сползая вниз. Впереди не просто нищета. Впереди долговая тюрьма, позор, каторжные работы за растрату чужих денег.
А в ярко освещенном окне третьего этажа слышался звон бокалов и чей-то веселый смех. Там уже ждали нового пассажира*.
* — пассажир — на жаргоне шулеров — игрок, которого мошеннически обыгрывают по сговору целой компании.
Глава 4
Глава 4
До нашего чердака я добрался уже в сумерках. Ноги гудели так, словно отшагал этап до Сибири, а в голове шумело от бесконечных разговоров и схем.
Быстро заскочил на черный ход, миновал пролеты, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было боевое. Дверь на чердак открылась с привычным скрипом.
Шагнул внутрь, ожидая увидеть суету сборов. А вместо этого меня встретила теплая, сонная, одуряющая тишина.
Картина маслом: «Приплыли».
В углу, у самой теплой трубы, где мы устроили лежбище, царила идиллия. Штырь, раскинув руки, дрых без задних ног, пуская слюну на рукав. Рядом, свернувшись калачиком, посапывал Бекас. Рыжий и вовсе зарылся с головой в кучу тряпья, укрывшись теми самыми казенными одеялами, что мы с таким риском вынесли из приюта.
Волки, мать их. Плюшевые.
Это было то самое болото, из которого я пытался их вытащить. Расхлябанности, бардака и всеобщей тупизны.
Медленно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь на засов. Никто даже не пошевелился.
Пройдя в центр «лагеря», развернулся. Тяжелый взгляд уперся в безмятежную рожу Штыря.
— Подъем, — произнес я тихо.
Реакции ноль. Только Рыжий чмокнул во сне губами.
Ах так…
Размахнувшись, я с оттяжкой, носком сапога, въехал Штырю в бок. Не чтобы ребра сломались, а чтобы сон сняло мгновенно, вместе с благодушием.
— Рота, подъем! — рявкнул я так, что с балок посыпалась вековая пыль. — Вы чего разлеглись, бакланы? Отдых здесь устроили?
Штырь подскочил, как ужаленный, путаясь в одеяле. Глаза безумные, со сна ничего не соображает, рот разевает, как рыба на льду.
— Ты чего⁈ — взвизгнул он, потирая ушибленное место. — Чего лягаешься⁈ Ночь на дворе!
— Именно, — процедил я, нависая над ним. — Ночь. Почему не на валу?
Остальные тоже зашевелились. Сивый сел, хлопая глазами, Кремень завозился в своем углу, хмуро глядя на меня исподлобья.
Штырь вскочил на ноги, отшвырнув одеяло. Страха в нем сейчас не было — только возмущение. Искреннее негодование человека, которого незаслуженно обидели. Он встал в позу, уперев руки в боки, всем своим видом показывая, что бунт на корабле имеет под собой веские основания.
— А на кой ляд копать, Пришлый? — выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты в угол глянь!
Он ткнул грязным пальцем в сторону сваленных в кучу мешков, где был свинец.
— Там три пуда лежат мертвым грузом! — Голос Штыря сорвался на фальцет. — И чего? Мы там будем горбы ломать, в земле ковыряться, как черви? Чтобы потом этот свинец в угол сложить? Или солить его будем?
— Пахан, ну скажи ему! — заныл Штырь, ища защиты у «старшего». — Дело-то тухлое. Загонял он нас, как ломовых, а выхлопа — шиш. Мы что, кроты слепые, чтоб задарма землю рыть?
Взоры всех присутствующих, от Сивого до мелкого Рыжего, скрестились на атамане. Они ждали. Ждали, что скажет сила. Если Кремень сейчас поддержит бунт — моя власть рассыплется, как карточный домик.
Ему явно не хотелось влезать в свару. С одной стороны — я, приносящий фарт и деньги. С другой — его «стая», уставшая и ноющая. Но инстинкт «своего парня» перевесил.
— Пришлый, ну правда… — прогудел он басом. — Чего ты звереешь? Куда нам его? Солить, что ли? Пацаны ноги сбили, пока таскали туда-сюда.
Он наконец поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость и немая просьба: «Не нагнетай».
— Может, передохнем, а? А то и впрямь — спины ломим, а гора в углу растет.
По чердаку пронесся гул одобрения.
— Во-во!
— Дело говорит!
— Отдохнуть бы…
Смотря на них, я прямо чувствовал, как внутри натягивается струна. Вот оно. Кризис жанра. Демократия в действии. Стоит дать слабину, стоит сказать: «Ладно, парни, отдыхайте», — и все. Завтра они найдут причину не идти на дело, потому что дождь. Послезавтра — потому что живот болит. А через неделю вновь объедки.
Я не стал орать. Крик — это признак слабости, истерика того, у кого кончились аргументы. Вместо этого я выдохнул, гася в себе ярость, и позволил губам растянуться в самой неприятной, ледяной ухмылке, на которую был способен.
— Значит, думать решили? — спросил я очень тихо, но таким тоном, что даже Бекас в дальнем углу перестал шмыгать носом. — За меня решать вздумали?
Сурово обвел взглядом притихшую банду.
— Запомните, бакланы. Вы сейчас попытались думать, и что вы надумали? «Давайте полежим»?
Штырь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но я продолжил, не давая ему и шанса.
— Пока вы тут бока грели и ныли, я делом занимался. Купца нашел.
Повисла пауза. Тяжелая, звонкая. Шум ветра в трубе стал оглушительным.
— Кого? — сипло спросил Сивый, нарушив молчание.
— Настоящего. Промышленного. — Я говорил весомо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку их сомнений. — Серьезные люди с типографии. Им гарт нужен пудами, постоянно. И платить готовы.
Глаза Кремня расширились. В них метнулась искра понимания — и уважения.
— Типография? — переспросил он, и в голосе уже не было прежней ленивой уверенности. — Это ж… это ж.
— Именно, — кивнул я. — Они берут все. И просят еще. Завтра первая сдача. Эти три пуда, что в углу пылятся, мы унесем и превратим в деньги. А вот на послезавтра…
Я резко развернулся к Штырю. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, уже понимая, к чему идет дело. Спесь с него слетела, как шелуха, оставив только растерянность.
— … а на послезавтра нужен новый запас. Мы не можем прийти к серьезным людям с пустыми руками. Так что, Штырь, вали на вал. Прямо сейчас. И имей в виду, козлина: не будет свинца — не будет пайки. Ни сегодня, ни завтра. Кто не работает — тот не ест. Это, братцы, не я придумал. Это закон жизни. Вопросы есть?
Штырь затравленно посмотрел на Кремня, ища