Грачик молчал, теребя грязный фартук. Он смотрел на свинец в моей руке, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки.
— Хорошо, — решился наконец он, протягивая руку. — Давай образец. Карл Иваныч без пробы и разговаривать не станет!
Без колебаний я вложил холодный слиток в его горячую, шершавую ладонь.
— Спрячь. И языком не трепли. Это наше с тобой дело.
Грачик торопливо сунул металл в глубокий карман штанов и выпрямился. Ссутуленные плечи чуть расправились. В глазах, только что полных ужаса, появился огонек азарта.
— Скажу ему… Завтра. После смены.
— Хорошо. Приду завтра в то же время. Не подведи!
— А что там за подарки у Спицы? — глянул он с недоверием.
— Пирожки с ливером, — улыбнулся я.
— Оу-у-у, — только и выдохнул он.
Хлопнув его по плечу, я пошел в сторону чердака.
Грачик постоял секунду, глядя мне вслед, а потом развернулся и быстро зашагал прочь, прижимая руку к карману.
Жаль было парней, но и тащить их сейчас из приюта не резон, к сожалению.
Интерлюдия
Тайный игорный дом «У Грека» располагался на третьем этаже неприметного доходного дома на Моховой. Вывесок не было, а швейцар в ливрее с позументом впускал гостей лишь по особому стуку и рекомендации завсегдатаев. Внутри царил вечный полумрак, густо замешанный на запахе дорогого табака. Тяжелые бархатные портьеры наглухо отсекали внешний мир, превращая залу в душный аквариум, где время измерялось сгоревшими свечами и стаявшими капиталами.
Управляющий приютом Мирон Сергеевич вошел в залу походкой завсегдатая. Щеки пылали нездоровым румянцем, крахмальный воротничок впивался в шею, но глаза горели лихорадочным блеском. Сегодняшний вечер обещал удачу, пальцы чесались, где-то в животе покалывало от предчувствия куша.
— Шампанского! — бросил он лакею.
За зеленым сукном овального стола уже шла игра. В центре восседал банкомет — отставной поручик с холодным лицом и рыбьими глазами. Длинные пальцы, как у тапера, тасовали колоду с завораживающей ловкостью — карты сливались в пестрый веер.
Сердце забилось чаще. Мирон Сергеевич протиснулся к столу. Публика собралась разношерстная: промотавшиеся наследники, купцы, жаждущие приобщиться к «благородному пороку», подозрительные личности с бегающими глазами. Но управляющий видел только зеленое поле битвы.
— Позвольте присовокупить, — выдохнул он, занимая место понтера и выкладывая на стол пухлую пачку ассигнаций.
Поручик едва заметно кивнул, не прерывая движения рук.
— Прошу-с. Штосс. Талия началась.
Дрожащими пальцами Мирон выбрал карту из своей колоды. Семерка пик. Погладил глянцевый картон с любовью, надорвал уголок — на счастье — и решительно двинул вперед.
— Угол загибаете? — скучающе осведомился банкомет.
— Иду на руте! — с вызовом ответил Мирон Сергеевич, кладя сверху «красненькую» — десятирублевую бумажку.
Поручик начал метать. Карты шлепались на сукно с сухим шелестом. Направо — выигрыш банка, налево — выигрыш понтера.
— Девятка… Валет… Туз… — монотонно бубнил банкомет. — Семерка!
Карта легла налево.
— Бита! — радостно выкрикнул кто-то из соседей.
— Моя взяла! — Сгребая выигрыш, Мирон ощутил, как радость бьет в голову крепче шампанского.
Игра затягивалась. Поручик метал ровно, без эмоций, словно неживой. Кучка ассигнаций росла. Выигрыши множились, ставки удваивались. Казалось, удача поймана за хвост. Мирон не замечал переглядываний банкомета и стоявшего за спиной элегантного господина с напомаженными усами, Князя, как его здесь звали.
Пассажира — так на жаргоне катал называли жертву — просто прикармливали, давая заглотить наживку поглубже.
— Позвольте повысить куш, — вкрадчиво предложил поручик, вскрывая новую колоду. — Игра идет вяло. Не желаете ли рискнуть по-крупному?
Опьяненный успехом, Мирон развязно кивнул. Сейчас ему был сам черт не брат.
— Валяй! Ставлю все!
Из карманов полезло все, что было: «синицы», «красные», даже пара «петухов» — двадцатипятирублевых бумажек. Гора денег выросла на сукне.
— Атанде, — вдруг произнес Князь за спиной, якобы случайно задев локтем стопку золотых соседа.
Монеты со звоном раскатились по полу. Все, включая Мирона, инстинктивно повернули головы на звук.
Рука Поручика сделала неуловимое движение — «вольт». Ловкость, отработанная годами: «заряженная» колода, лежавшая на коленях, мгновенно сменила ту, что была на столе.
Когда управляющий повернулся обратно, все было по-прежнему. Банкомет спокойно держал карты, ожидая ставки.
— Тройка, — хрипло каркнул Мирон, бросая карту на стол. — Иду ва-банк!
В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в свече и как тяжело, с присвистом, дышит понтер.
Поручик медленно потянул карту.
— Дама… Десятка… — Голос звучал как приговор. — Тройка.
Карта легла направо. В пользу банка.
— Убил, — коротко бросил банкомет, сгребая лопаткой гору денег.
Мирон застыл. Мир качнулся и поплыл. Кровь отлила от лица, превратив его в маску из серого теста.
— Как… — губы помертвели. — Не может быть…
— Желаете отыграться? — любезно осведомился сзади Князь, положив руку на плечо. — Удача переменчива, сударь. Следующая талия может все исправить.
Судорожный обыск карманов. Пусто. Ни копейки. Но остановиться было уже невозможно.
— Векселя… — Дрожащие руки расстегнули сюртук. — У меня есть векселя… Казенные… И расписка… Под залог имущества…
На зеленый бархат легла пачка бумаг. Деньги, выделенные на дрова и пропитание сирот. Все, что составляло его жизнь, карьеру и будущее.
Поручик брезгливо взял бумаги двумя пальцами, изучил.
— Принимается, — сухо кивнул. — Но это последний кон.
Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.
— Туз! — выкрикнул управляющий, швыряя карту. — Туз червей!
Последний шанс. Взгляд прилип к рукам банкомета.
Первая карта. Вторая.
— Туз, — равнодушно объявил Поручик.
Карта упала направо.
— Бита.
Кусок картона лежал на сукне.
Мирон не знал, что против него применили «галантину» — подпиленную карту, которая в руках мастера превращается в то, что нужно.
Шулера переглянулись. Поручик аккуратно собрал векселя и расписки.
— Благодарю за игру, сударь, — произнес ледяным тоном Князь, давая понять, что «аудиенция окончена». — Полагаю, вам пора.
Мирон Сергеевич медленно поднялся. Ноги стали ватными, в ушах стоял гул. Никто не смотрел на него. Публика потеряла интерес к неудачнику.
Управляющий приютом побрел к выходу, шатаясь, как пьяный, хотя хмель давно выветрился, оставив ледяной ужас от содеянного. Швейцар подал сюртук,