— По чину, сука… — беззвучно, одними губами прошептал Штырь. — Еще как по чину.
Он торопливо сбросил свои грязные опорки. С натугой втиснул ноги в узкую, благородную обувь. Штиблеты жали, но нога в них сразу стала выглядеть дорого.
Следом он выудил новенький картуз с лаковым козырьком. Нахлобучил на голову, сдвинув набекрень.
Оглядел себя. Красавец. Король.
Потом аккуратно вернул рогожу на место, прикрыв пустоту тряпьем, и попятился к выходу.
Выскользнул за дверь. Закрыл.
И только тут выдохнул.
Вниз он спускался уже по-другому. Не крался, а ступал твердо. Лаковая кожа приятно пружинила, каблуки уверенно цокали по камню. Цок-цок.
В подворотне Бекас, сидевший на мешке, чуть не упал, увидев Штыря.
— Ты… Ты чаво это? — просипел он, вытаращив глаза на блестящие штиблеты. — Это ж… С общака…
Штырь подошел к нему вплотную. Новый картуз хищно блеснул козырьком.
— А пошли они, общий — значит, на всех! Имею право, — процедил Штырь, сплевывая сквозь зубы. — Мы теперь сами с усами.
Он пнул мешок носком лакового ботинка.
— Вставай, чучело. Хватай груз.
Они подхватили мешок и шагнули из подворотни, направляясь к Сенной.
Несмотря на ранний час, площадь уже оживала.
Штырь вышагивал первым. Тяжелый мешок со свинцом давил на плечо, лямка врезалась в тело, но парень старался идти не как оборванец, а с форсом. Еще бы — на ногах у него блестели лаковые штиблеты, туго обтягивающие ступни, а на голове, лихо сдвинутый на ухо, сидел новенький картуз. Украденная у своих же «парадная форма» жгла ему душу, но придавала шальной уверенности.
Следом, спотыкаясь и хлюпая носом, плелся Бекас. Ему было не до форса — мешок оттягивал руки, а страх перед тем, что они творят за спиной у Пришлого, леденил нутро.
— Слышь, Штырь… — просипел он. — А куда нести-то? Мы ж не знаем никого.
— Язык до Киева доведет, — фыркнул Штырь, поправляя картуз.
У коновязи, где сгрудились телеги с сеном, уже возились мужики-ломовики. Штырь выбрал того, что поблагообразнее, в смазных сапогах.
— Здорово, отец! — гаркнул он, стараясь басить. — Не подскажешь, кому тут товар сдать можно? Металл добрый, свинец.
Мужик окинул взглядом странную парочку — грязного оборванца с мешком и другого, тоже грязного, но в лаковых, господских штиблетах. Сплюнул в сено.
— Свинец, говоришь? — Он прищурился. — Ну, коли не боитесь, ступайте к Пыжову. Вон в тот тупик, лавка крайняя. Степан Иваныч всем интересуется, он мужик ушлый. Все берет. Там должен быть, ежели на рынок прилавок не вынес.
— Благодарствую! — кивнул Штырь и, подмигнув Бекасу, двинул в указанном направлении. — Видал?
Они свернули в глухой, заваленный бочками тупик. В глубине двора действительно виднелось окошко лавки.
Штырь, оправив на себе грязную куртку, трижды уверенно ударил в дубовую створку.
За дверью завозились, лязгнул засов. На пороге выросла фигура Пыжова. Маклак был в жилете поверх нижней рубахи, лицо помятое, глаза красные — он все еще подкашливал после недавней «химической» атаки на рынке.
— Кого нелегкая принесла? — прохрипел он, поднимая керосиновую лампу. — А, шваль… Чего надо?
— Не шваль, а деловые люди, — оскорбился Штырь, выставляя вперед ногу в лаковом ботинке. — Свинец есть, дядя Степан. Чистый, копаный. Пуда полтора будет. Возьмешь?
Пыжов хмыкнул.
— Затаскивай.
Пацаны ввалились внутрь, с облегчением сбросив тяжелую ношу на пол. Пыжов присел на корточки, развязал горловину, запустил пятерню в серые, комковатые катыши.
— Грязный, мелкий, — привычно затянул он песню, сбивая цену. — Земли много…
Поднял лампу повыше, чтобы осветить лица, и тут его взгляд скользнул вниз.
Пыжов замер.
Свет упал на ноги Штыря.
На грязном, заплеванном полу лавки сияли черным лаком штиблеты. Узкие, с острыми носами, щегольские. С заметной царапиной на левом мыске.
Пыжов перевел взгляд выше. На голове парня сидел картуз с лаковым козырьком.
У маклака перехватило дыхание. Это были его вещи.
Картина сложилась мгновенно. И вот они. Сами пришли. В его ботинках.
Кровь бросилась Пыжову в голову, кулаки сжались. Хотелось размозжить наглецу голову прямо здесь. Но он был тертый калач. Спугнешь — убегут.
Лицо маклака дернулось, но тут же расплылось в широкой, сладкой, как патока, улыбке.
— Ох, и знатный металл! — воскликнул он, поднимаясь и отряхивая руки. — Добытчики! Сразу видно — хваткие. Ну, чего жметесь? Проходите, садитесь на лавку!
Штырь самодовольно ухмыльнулся, толкнув локтем Бекаса: мол, видал, как я его? Уважает!
— Митрофан! — крикнул Пыжов в глубь лавки. — А ну, подь сюды! Гости у нас! Плесни-ка чайку горячего да сушек не жалей!
Из тени вынырнул тощий мужичонка с бегающими глазками. Пыжов схватил его за плечо, привлекая к себе, якобы для того чтобы дать указания на ухо.
— Беги в «Лондон», — прошелестел он едва слышно, и в голосе его звенела лютая злоба. — Найди Козыря. Скажи, птички сами в клетку залетели. Те самые, что меня обнесли. Ворье, скажи, в моих штиблетах явилось. Пусть присылает людей, пока я их чаем пою. Живо!
Митрофан кивнул, зыркнул на довольного Штыря и мышью шмыгнул в заднюю дверь.
Пыжов повернулся к гостям, расставляя на столе щербатые кружки.
— Угощайтесь, соколики, угощайтесь… — приговаривал он, глядя на лаковые ботинки Штыря с нежностью палача, смазывающего топор. — Сейчас посчитаемся. Никого не обижу. По полной мере отсыплю.
Штырь, развалившись на лавке прихлебывал кипяток и болтал ногой, любуясь игрой света на лаковой коже. Он чувствовал себя королем жизни, который обхитрил всех: и Пришлого, и судьбу.
* * *
Проснувшись, я решил навестить Варю.
До Гончарной улицы добрался без приключений. Утро в городе — время суетливое, и в этой суете легко затеряться человеку, который не хочет быть замеченным.
Нужный дом встретил меня облупленным фасадом. Постучал. Тишина.
Я прижался ухом к двери. Ни смешков Анфисы, ни кашля Пелагеи.
— Варя, свои, — негромко позвал я в щель. — Это Сеня.
Засов лязгнул не сразу.
Сначала щелкнула задвижка, потом дверь приоткрылась. В щели блеснул испуганные глаза.
— Сеня? — выдохнула она.
Раскрыла дверь, и я шагнул внутрь.
В тесной каморке было душно.
Я огляделся. В комнате было пусто. Койки соседок заправлены, на столе — остатки завтрака.
— А где «веселая компания»? — спросил я, кивнув на пустые места.
Варя вздрогнула, поправляя сбитый платок.
— Ушли, Сеня… Анфиса к заказчице побежала, работу сдавать, а Пелагея на рынок, за