Козырь злился за себя.
— Значит, завелись на моей земле, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе проговорил он. — Сами по себе, без спросу мают. Ко мне на поклон не пришли, не уважили. Ходят тут, как у себя дома…
Он резко скомкал салфетку и швырнул ее на стол.
— Это, Степа, непорядок. Это уже не просто налет. Это плевок. Мне в лицо плевок, — процедил Козырь, и лицо его на мгновение исказилось, шрам на скуле налился кровью.
Пыжов вжался в стул, чувствуя, как от Козыря пошла волна тяжелой, давящей силы.
— Если я сейчас это проглочу, — Козырь говорил уже не с Пыжовым, а сам с собой, рассуждая вслух, — скажут, слаб Козырь, у него под носом мелочь пузатая хозяйничает.
Он тяжело оперся кулаком о столешницу.
— Страх потеряют. А без страха, Степка, на Сенной порядка не будет.
Козырь повернулся к темному углу.
— Рябой!
Мужик шагнул из тени на свет, и его изуродованное лицо стало еще страшнее.
— Свистни «летучим», — приказал Козырь. Пусть найдут.
Он начал загибать пальцы, перечисляя приметы:
— Искать пацанву. Возраст — щенячий, но зубы уже есть. Торгуют, скорее всего, краденым, что у этого олуха взяли.
Козырь на секунду задумался, вспоминая слова Пыжова о дряни.
— Вожак у них молодой, дерзкий. С головой дружит, смесями балуется. Вот он мне и нужен.
— Кончать? — глухо спросил Рябой, хрустнув пальцами.
— Нет. — Козырь покачал головой. — Найти и привести ко мне. Живым. Я хочу посмотреть. Может, он толковый малый, пригреем, а если дурак или гонору много…
Он не договорил, но жест был красноречивее слов — большой палец указал вниз, в сторону воображаемой воды.
— … тогда в Фонтанку. Ракам на корм.
Рябой коротко кивнул и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась бесшумно, словно отсекая приговор.
В кабинете остались двое. Пыжов, поняв, что аудиенция окончена, заерзал на стуле. Ему было страшно, но жадность, вечная спутница маклака, сверлила мозг. Он потерял сорок рублей — огромные деньги. И уходить с пустыми руками ему не хотелось.
— Иван Дмитрич… — заискивающе начал он, комкая в потных ладонях шапку. — А как же… это… на подъем?
Козырь, который уже снова взялся за вилку, замер.
— Что «на подъем»? — переспросил он вкрадчиво.
— Ну… — Пыжов сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Разорили ведь подчистую. Торговать нечем. Может, ссудишь малую толику? Я отдам, Иван Дмитрич, вот те крест, отдам!
Козырь медленно повернулся к нему. На его губах заиграла ласковая, почти отеческая улыбка, от которой у Пыжова кровь застыла в жилах.
— Степка, Степка… — протянул он, качая головой, как неразумному дитяти. — Ты, кажется, местом ошибся.
Он наклонился вперед, и глаза его стали колючими.
— Ты сам прозевал, сам подставился. Это твой урок, Степа.
Козырь указал вилкой на дверь.
— Иди. Иди и торгуй. Крутись, занимай, отрабатывай. А ко мне с протянутой рукой больше не ходи.
Пыжов, побледнев до синевы, вскочил со стула.
— Понял, Иван Дмитрич! Все понял! Не гневайся!
Он поднялся, попятился, кланяясь на каждом шагу, и выскочил за дверь, едва не прищемив себе полу сюртука.
Козырь остался один. Подцепил кусок остывшей стерляди, отправил в рот и медленно прожевал.
— Дерзкий… — усмехнулся он в тишину. — Ну, давай знакомиться.
Глава 6
Глава 6
Интерлюдия
Над Семеновским плацом висел густой сырой туман. Утро только занималось, серым киселем заливая земляной вал.
Ночка выдалась адской. Пальцы были сбиты в кровь, спины не гнулись, а глаза слезились от напряжения.
Штырь, кряхтя, затянул горловину своего мешка. Увесистый получился, пуд с лишним точно. Он быстро огляделся.
— Бекас, — шепнул Штырь, толкнув подельника в бок. — Давай его в канаву. Быстро.
Они подхватили мешок и в два счета скатили его в заросшую полынью траншею, присыпав сверху сухой травой.
— Все, шабаш! — шепнул Штырь, выпрямляясь и отряхивая грязные ладони.
Подхватив другой мешок, они втроем обошли вал.
Шмыга увидев, что работа кончилась, поспешил к ним присоединиться.
— Вы вдвоём, с Котомберите этот мешок и тащите к речке, на наше место, да переплавляете. Мы с Бекасом сейчас кругом пройдем, проверим, нет ли городовых, а то не ровен час накроют с таким грузом. И подойдем.
— Так давайте вместе… — начал было Шмыга.
— Ты мне указывать будешь? — рыкнул Штырь. — Сказано — идите, значит — идите! Все, валите. Головой за свинец отвечаете.
Шмыга, зная тяжелый кулак Штыря, спорить не стал. Они с Котом, кряхтя и матерясь, подняли мешок и потащились в туман.
Как только их спины скрылись в серой дымке, Штырь хищно ухмыльнулся.
— Давай, Бекас. Тяни наш, — сплюнул он
Они вытащили из канавы спрятанный мешок.
— А мы куда? — просипел Бекас. — Тоже к речке?
— Мы на Сенную. Там продадим, может, и выручим больше, а не выйдет, так старьевщику сдадим.
Они двинулись через дворы, выбираясь к жилым кварталам. Штырь шел быстро, подгоняемый жадностью. Но чем ближе они подходили к цивилизации, тем мрачнее он становился.
Он посмотрел на свои ноги. Грязные, раздолбанные опорки, из которых торчал палец. Штаны в глине, рубаха в саже.
Путь к рынку лежал как раз мимо их чердака.
Когда впереди показалась знакомая подворотня, Штырь резко затормозил.
— Стой.
— Чего? — Бекас едва переводил дух под тяжестью свинца.
— Жди здесь. В арку зайди. Я сейчас.
— Ты куда, Штырь? Хватятся же!
— Не твое дело!
Оставив Бекаса караулить свинец, Штырь тенью скользнул в парадное.
Лестница была пуста. Он взлетел на последний этаж. Прижался ухом к двери чердака.
Тишина. Только мощный, раскатистый храп Сивого. Спят. Дрыхнут без задних ног. Пришлый небось тоже дрыхнет, барин хренов.
Штырь осторожно потянул дверь.
На чердаке было душно. Пахло потом и дымом. В полумраке угадывались тела пацанов. Пришлый спал в своем углу, отвернувшись к стене.
Штырь, стараясь не дышать, на цыпочках прокрался к дальнему углу. Туда, где под рогожей лежал общий хабар.
Сердце колотилось в горле. Если сейчас Кремень проснется или Сенька глаза откроет — не сносить головы. Но жадность и тщеславие гнали вперед.
Он аккуратно отогнул край рогожи.
Вот они.
Черные. Лаковые. Блестящие даже в этом сумраке. Те самые штиблеты, что Пришлый запретил трогать.