Бекас сглотнул, представив хрусткую булку и кусок мяса.
— А если Пришлый узнает? — пискнул он. — Кремень башку оторвет.
— А как он узнает? — ухмыльнулся Штырь. — Шмыга не слышит. Мы ему скажем, что мало накопали, земля, мол, твердая. А товар я в нычке припрячу, пока вы дрыхнуть будете. Снесу на продажу сам.
Он обвел взглядом подельников.
— Короче. Кто со мной — тот при деньгах и при воле. Кто нет — идите дальше Пришлому сапоги лизать за корку хлеба. Ну?
Бекас переглянулся с Рыжим.
— Мы с тобой, Штырь, — выдохнул Бекас. — К черту Сеню. Своя рубаха ближе.
— Вот и лады, — оскалился Штырь. — Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.
Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.
Интерлюдия
Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.
Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.
За накрытым столом сидел Козырь.
Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.
Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян — белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.
Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.
В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.
В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.
Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.
Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:
— Войди.
Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.
Вид у маклака с Сенной был жалкий. Обычно наглый, вертлявый и крикливый, сейчас он выглядел побитой собакой. Сюртук был в пыли, лицо отекло и напоминало переспелую сливу, а глаза… Белки глаз Пыжова были пугающе красными, воспаленными. Из носа текло, и маклак то и дело шмыгал, утираясь рукавом, размазывая по щекам грязные слезы.
Он замер на пороге, не смея пройти дальше на ковер, и затравленно покосился на темный угол, где дышал Рябой.
— Дозволь слово молвить, Иван Дмитрич… — заскулил Пыжов, наконец решаясь опустить свой зад на самый краешек стула. — Защити, отец родной! Разорили ироды, по миру пустили!
Козырь даже бровью не повел.
Он аккуратно, хирургическим движением отделил кусок белого мяса от кости, макнул в соус и отправил в рот. Прожевал, глядя куда-то сквозь маклака.
Пыжов, видя такое равнодушие, затрясся всем телом, и обида прорвала плотину страха.
— Я ж тебе трель плачу! — Голос его сорвался на визг, заставив пламя свечей дрогнуть. — Исправно плачу, Иван Дмитрич! Копейка в копейку, каждое первое число! А тут… Средь бела дня! В центре рынка!
Он всхлипнул, размазывая по лицу мутную влагу.
— Налетели, как саранча… Я и охнуть не успел! Глаза запорошили дрянью какой-то… жгучей, спасу нет! До сих пор печет, будто углей насыпали. Кошель срезали, товар унесли… Все, что было, все подчистую!
Козырь медленно, с ленцой проглотил кусок. Вытер уголки губ салфеткой. Его абсолютно не трогало горе Пыжова.
— Не визжи, Степка, аппетит портишь, — тихо, но так, что у маклака перехватило дыхание, произнес он. — Кто такие?
Козырь наконец поднял взгляд на собеседника. Холодный, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.
— Местные? — спросил он. — Жиганы с Лиговки балуют? Или кто залетел?
Пыжов шмыгнул носом, боязливо косясь на Рябого в углу.
— Не знаю, Иван Дмитрич… — жалко прогундосил он. — Не признал я их. Вроде неместные… Мелкие какие-то, шустрые, как бесы. Лица тряпками замотаны, одни зенки сверкают.
— Мелкие… — задумчиво повторил Козырь, вертя в пальцах вилку.
— Истинно так! Но злые! Дрянью этой своей кидались так, что и не вздохнуть. Я пока глаза продирал, их уж и след простыл. Только ветер свищет.
Козырь медленно, с тягучей ленцой отложил вилку. Звон серебра о край фарфоровой тарелки прозвучал в тишине кабинета, как щелчок взводимого курка.
— Это интересно, — негромко произнес он, словно пробуя ситуацию на вкус. — Весьма интересно.
Пыжов замер, боясь дышать.
— Обычно шпана не мудрствует, — продолжил Козырь, разглядывая свои ухоженные ногти. — У них все по-простому. Схватил и беги. Мозгов там как у курицы, да и то безголовой. А тут… удумали. Мать ее.
Он перевел взгляд на маклака. В глазах Ивана Дмитриевича больше не было скуки. Там разгорался холодный, злой огонек. И злость эта была направлена вовсе не на тех, кто обидел Пыжова. Плевать ему было на слезы