Послышалось судорожное глотание, потом кашель и звонкий стук пустого стакана о стол.
— Ишь, как обернулось… — заговорила старуха, и голос ее налился злым, пьяным сарказмом. — Мирон-то наш Сергеевич… «Отец родной», «радетель»… Тьфу! Сбег ирод. Как есть сбег. Как тать в ночи!
У меня перехватило дыхание. Директор сбежал?
— Да как же сбежал, Петровна? — ужаснулась Любочка. — Может, заболел? Или дела срочные?
— Какие уж тут дела… — хмыкнула кастелянша. — Пристав сегодня кабинет его опечатывал, я сама видела, как сургуч плавили. Вскрыли сейф — а там, Любаша, пусто! Все, подлец, выгреб! До копеечки вымел, иуда! Сирот обчистил и был таков!
— Господи Иисусе… — прошептала воспитательница.
— А люди сказывают, видели его на вокзале нынче утром, — понизила голос Петровна, смакуя страшные подробности. — Без лица, говорят, был. Сюртук нараспашку, глаза белые, безумные! Трясся весь, как осиновый лист на ветру. В карты он, Любаша, все спустил! У Грека, в вертепе ночном! В пух и прах проигрался, душу дьяволу продал!
Я усмехнулся в темноте.
— А Анна-то Францевна! — со злорадным торжеством продолжила Петровна. — Барыня наша неприступная! Лежит теперь пластом в своих покоях, нюхательную соль ведрами сосет, доктора от нее не отходят.
— Жалко ее… — пискнула Любочка. — Она же добрая…
— Добрая… — передразнила старуха. — Дура она старая, а не добрая! Он же, аспид, и ее обобрал! Все уволок! Любовничек, тьфу!
Послышалось бульканье — наливали по второй.
— Пригрела змею на груди старой… — прокаркала Петровна. — Вот тебе и «мон шер», вот тебе и амуры французские! Оставил старуху у разбитого корыта, да еще и с позором на весь Петербург. Теперь и приют закроют, и ее по судам затаскают за растрату.
Я отстранился от теплой трубы. Картина складывалась — лучше не придумаешь. Приют — банкрот. Директор в бегах. Попечительница разорена.
— Может, обойдется? Может, выкупит кто? — всхлипнула Любочка, звякнув горлышком бутылки о край стакана.
— Кто выкупит, дура? — зло хохотнула Петровна. — Кому нужны эти стены гнилые с клопами в придачу? Там долгов столько, что и здания не хватит расплатиться. Кредиторы, чай, не сиротки, они свое зубами вырвут.
Послышался судорожный глоток, потом тяжелый выдох.
— Нас-то, старых, теперь пинком под зад, — с горечью проскрипела старуха. — Без жалования. Иди, Петровна, на паперть, коли милостыню подадут. Или в богадельню помирать. Вот она, благодарность господская…
— А детки-то? — Голос Любочки дрогнул, сорвавшись на шепот. — Куда ж их, Петровна? Зима ведь скоро…
Повисла пауза.
— Куда-куда… — жестко, как приговор, отрезала кастелянша. — На улицу. Завтра с утра комиссия приедет из управы, опись составит, печать сургучную на двери повесит.
— Господи…
— Младших, может, и пристроят, — рассудила безжалостно старуха. — В воспитательный дом государев свезут. Там мор такой, говорят, от тифа да скарлатины, что места всегда есть — одних выносят, других затаскивают. Авось кто и выживет.
— А старшие?
— За ворота, — припечатала Петровна. — Паспортов им не дадут, денег нет, чтоб выправить. Кому они нужны, оборвыши безродные? В ремесленные училища без бумаги не берут. Значит, один путь — на большую дорогу. Пусть идут воруют. Или в Неву головой, коли смелости хватит. Все одно не жильцы.
Снова звякнуло.
— Давай, Люба. Не реви. Пей. За упокой дома нашего. И за души их неприкаянные.
Я отшатнулся от трубы.
В ушах звенело.
Сплетни сплетнями, бабьи причитания можно делить на десять, но суть одна, и она страшная.
Утром придут, повесят замок на двери, и приют перестанет существовать.
Я прижался спиной к холодной балке, глядя в темноту чердака.
Спица, Васян, Грачик… Без документов, без копейки за душой. Работы не найти, а с той, которая есть, погонят — ни прокормиться, ни жилья снять. Это волчий билет в один конец — на каторгу или на кладбище.
Город сожрет их. Пережует и выплюнет, как выплевывает тысячи таких же беспризорников каждый год. Васян со своей силой сгинет в портовых драках, Спица сопьется или попадет под нож в подворотне, Грачик… этот сломается первым.
В голове, как червяк, шевельнулся голос разума — холодный, расчетливый, гнилой: «У тебя свои проблемы. Зачем тебе этот балласт? Ты им ничего не должен. Ты сделал все, что мог. Спасай свою шкуру».
Я закрыл глаза.
И тут же перед мысленным взором всплыло лицо Спицы — перекошенное страхом, но решительное, когда он отвлекал Жигу, давая мне время. Вспомнил тяжелую руку Васяна, протягивающего мне кусок хлеба, когда я сам подыхал с голоду. Вспомнил Грачика, который трясся от ужаса, когда Варю спасали, не сбежал, не бросил.
Они не предали. Даже когда Штырь мутил воду, остались.
«Своих не бросают», — прошептал я.
Это не просто красивые слова. Это единственный закон, который работает и позволяет выжить. Когда есть на кого опереться! В армейке видел много таких, приютских — ни дома, ни семьи, а приют им — дом родной. И прекрасно представлял, какой катастрофой для этих них будет потерять даже эту зыбкую родственную связь…
Решение было принято. План менялся на ходу, становясь безумным, наглым.
— Значит, паспорта… — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает злая, веселая решимость. — Ну что ж, господин директор. Если вы украли наши деньги, придется нам забрать у вас кое-что другое.
Я двинулся на улицу.
Голоса Петровны и Любочки остались наверху, но их приговор продолжал звучать в ушах: «На улицу. В Неву головой. Не жильцы».
Ну уж нет. Хрен вам, а не Нева.
Я сбежал вниз, к выходу. Закрыв дверь, сплюнул в грязь под ногами и решительно шагнул вперед.
Колесо закрутилось.
Глава 7
Глава 7
Я шагал по ночному Петербургу, стараясь держаться густых теней. Слова, услышанные через печную трубу, буквально жгли мозг. Не сегодня завтра «желтый дом» пойдет на дно, как дырявая баржа, утянув за собой сотню пацанов и девчонок.
Старшие еще побарахтаются. Им по тринадцать–пятнадцать лет, зубы уже прорезались. А вот мелюзга… Шести–семилетки с огромными, вечно голодными и испуганными глазами. Их ждет «Приют на Выборгской». В городе, как я слышал, это место называли просто и страшно — «приют ангелов». Очень уж часто выходят оттуда прямо на погост! А девочки? Либо в прислугу, либо на панель.
Скулы сводило от злости. Мирон, долбоящер, тварь картежная,