«Двадцать шесть рублей, — подсчитал я в уме, сворачивая в проходной двор. — Наш общак. Для одного — капитал. Для сотни рыл — пшик да маленько».
Доходный дом на Воронежской встретил меня черным зевом подворотни. Скользнув внутрь, я привычно проверил, не смотрит ли кто. Чисто.
Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице, ступая на края ступеней, чтобы не скрипели. Четвертый этаж. Пятый.
Остановившись на площадке перед выходом на чердак, я невольно прислушался. Инстинкт самосохранения вдруг начал орать, да еще и благим матом. Что-то было не так.
Тишина. Обычно за этой дверью слышалось сонное сопение Сивого или тихая возня. Но сейчас оттуда долетал приглушенный гул голосов.
— … да ты не юли, гнида! — рявкнул кто-то властным и злым голосом.
И следом послышалось торопливое, срывающееся на визг бормотание:
— Не знаю я! Ей-богу, не знаю! Пришлый все прятал!
Кремень? Да твою ж мать… Не думал, что он может разговаривать таким униженным тоном!
Я вжался в стену, стараясь не дышать. Ноздри уловили новый запах, перебивший пыль чердака. Тягучий, сладковатый дымок хорошего табака. Папиросы.
Итак, у нас там чужие. Взрослые. Уверенные в себе. Ведут себя по-хозяйски. И это точно не дворник и не домовладелец — у них разговор был бы коротким.
За дверью тяжелые сапоги грохнули по настилу. Кто-то ходил там, не таясь, по-хозяйски.
Рука сама скользнула в карман, пальцы легли в свинцовые кольца кастета. Холод металла немного остудил горячую волну в груди.
Там меня ждут. И, судя по голосу Кремня, разговор будет не самым приятным, явно не на чай с баранками позовут.
Медленно, не отрывая взгляда от двери чердака, я начал пятиться. Здесь оставаться и слушать не вариант, укрыться негде. Значит, пойдем на крышу.
Я скользнул на этаж ниже. В конце коридора темнело окно, выходящее во двор-колодец.
Стилет вынырнул из рукава. Острое жало вошло в щель, поддевая металл. Надавил. Старая краска хрустнула, как сухая корка. Рама поддалась со стоном, который мне показался громом небесным.
Я выглянул в окно, осмотревшись, там был карниз, да и за что схватиться имелось. Запрыгнув на подоконник, аккуратно вылез наружу.
Ветер с Финского залива тут же ударил в лицо мокрой, ледяной пощечиной. Под ногами разверзлась черная, вонючая бездна. Карниз был узким, скользким от мха и голубиного помета.
Вжавшись в стену так, что пуговицы впились в штукатурку, я двинулся к водосточной трубе. Ржавая жестянка вибрировала и гудела.
«Ну, держись, гнилушка», — мысленно пробормотал я, обхватывая холодный металл.
Подъем дался тяжело. Мышцы, не привыкшие к такой акробатике, забили тревогу, пальцы деревенели. Но злость гнала вверх лучше любого кнута. Я перевалился через край крыши, распластавшись на мокром, гремящем железе кровли.
Подобрался к слуховому окну чердака. Вгляделся, стекло было мутным, засиженным мухами, но давало отличный обзор.
Внутри горело два свечных огарка, тусклым светом выхватывая из темноты центр «сцены».
Посреди нашего убежища, на единственном целом ящике, вальяжно восседал какой-то тип.
Раньше я его не встречал, но масть угадал с первого взгляда.
Молодой, лет двадцати пяти, но в каждом движении сквозила вальяжная уверенность. Одет хорошо, с иголочки, хотя в полутьме трудно было рассмотреть подробности. В руках он вертел трость с массивным серебряным набалдашником — похоже, тяжелым, явно залитым свинцом для веса.
Перед ним на коленях стоял Кремень.
Атаман был жалок. Лицо разбито — из носа тянулась темная сопля крови, губа рассечена. Но самое главное — его глаза. В них плескался такой липкий, мелкий, собачий страх, такая готовность лизать сапог, лишь бы не били, что мне тут же стало противно.
Он оказался картонным. Дутая фигура. Дворовая шпана, возомнившая себя волком, пока не встретилась с настоящим.
— … Ты, Кремень, с глузду съехал. — Голос щеголя долетал до меня приглушенно, но четко. Он говорил тихо, вкрадчиво, и от этого тона мороз шел по коже. — Решил, что можно делать что хочешь? Торгашей щипать, как гусей, и трель не заносить?
— Иван Дмитрич… — заскулил Кремень, и голос его сорвался на визг. — Не я это! Вот те крест, не я!
Стоявший рядом с франтом детина в надвинутом на глаза картузе коротко, без замаха, пнул Кремня носком сапога под ребра.
— Нишкни, падаль! — рявкнул он. — Неча тут лепить! Нормально отвечай, когда Козырь спрашивает!
Та-а-ак… Козырь, значит.
Имя резануло слух. Так вот кто пожаловал! Местный смотрящий. Тот, к кому на поклон ходили самые ушлые барыги района. Теперь понятно, почему Кремень растекся тут лужей. Мы перешли дорогу не просто бандиту, а целой, мать его, кодле.
— Это Пришлый! — продолжал выть Кремень, корчась на полу. — Залетный он черт! Он все придумал и нас подбил! Я ему говорил — нельзя без спросу, а он…
Козырь брезгливо поморщился и сделал едва заметный знак одному из своих. Тот с видимым удовольствием с размаху врезал нашему атаману под дых. Кремень кхекнул, сложившись пополам, и уткнулся лбом в пыльный пол, кашляя и хрипя.
Остальные вжались в самый темный угол.
— Не рассказывай тут, — скучающим тоном произнес Козырь. — Ты был старшим? Спрос с тебя. Где хабар? Твои огольцы вон на Сенную полтора пуда свинца принесли.
— Нету! — взвыл было Кремень, но Козырь лениво поднял руку, обрывая его вопль.
Взгляд авторитета, тяжелый и холодный, переместился в угол, туда, где дрожал Штырь.
— А ты что скажешь, маргаритка? — ласково, почти по-отечески спросил Козырь. — Твой вожак говорит — нету ничего. А тебя мои люди у Пыжова с полным мешком взяли, да еще и в его вещах. Колись давай, пока жулик под жабры не схлопотал!
Штырь, почуяв внимание главного, зачастил, давясь словами и глотая слезы, текущие по окровавленному лицу:
— Копали! Истинный крест, копали, Иван Дмитрич! На валу, за Семеновским! И сдавали, и плавили… Мы же те пули, что на Сенную принесли, там и взяли. И на рынке тогда, с перцем… это наши были. Меня там не было, Иван Дмитрич! Ими Пришлый верховодил. И лавку чайную вскрыли… Все он!
Козырь удовлетворенно хмыкнул и снова медленно повернулся к Кремню.
— Слышишь? — В его голосе зазвенел металл. — Твой же человечек поет как соловей. Все признал. А ты мне тут вола водишь, горбухи лепишь? Время мое тратишь!
Вновь едва заметный кивок рябому детине рядом.
Тяжелый сапог с глухим, влажным стуком врезался