— А мы? — прогудел над ухом Сивый.
— А ты, Иван, замыкающий. И спасибо, брат, — коротко кивнул я ему, глядя прямо в глаза. — Выручил.
Сивый смущенно шмыгнул носом и буркнул что-то невнятное, но плечи расправил гордо. А я про себя отметил: не такой уж он и телок, каким казался. С виду гора мяса, увалень неповоротливый, а реакция сработала быстрее мысли. Перехватил крысеныша в полете чисто, как муху на лету.
Сивый поудобнее перехватывая лямку огромного мешка. На шее у него на веревке болтался закопченный медный чайник. При каждом шаге он издавал глухой, утробный звяк.
— Кот и Шмыга, рядом. Головой вертеть. Все, двинули.
Мы вынырнули на Воронежскую и тут же свернули в лабиринт проходных дворов, уходя в сторону Песков. Путь предстоял неблизкий — версты три, а то и четыре, но по прямой в нашем деле ходят только покойники на кладбище. Приходилось петлять, избегая освещенных проспектов. Лиговка и Невский в этот час хоть и спали, но сон их был чутким. Там могли шататься патрули, лихачи или такие же, как мы, ночные хищники, встречи с которыми нам сейчас были совсем ни к чему.
Двигались быстро, стараясь держаться темных сторон улицы.
— А теперь рассказывайте, — тихо, но жестко потребовал я не останавливаясь. — Как Козырь на нас вышел?
Шмыга шмыгнул носом, ежась от холода, и опасливо глянул на меня.
— Да мы сами толком не поняли… — начал он сбивчиво. — Мы ж с Котом свинец плавили. А Штырь с Бекасом, значит, сказали, что осмотреться хотят. Но пропали куда-то.
— И?
— Мы закончили да на чердак, — подхватил Кот, перебивая друга. — Вдруг грохот на лестнице. Дверь — бах! — с петель чуть не слетела. Вламываются эти. А с ними Штырь и Бекас.
— В соплях, рожи битые, — вставил Шмыга. — И ревут как белуги.
— А Козырь?
— А Козырь следом заходит. Важный такой, тростью постукивает. Мы в углы забились, думали — все, смерть пришла.
— Штырь, паскуда, сразу на Кремня пальцем ткнул, — сплюнул Кот. — Кремня за шкирку, пару раз в дых дал — тот и поплыл. Сразу все выложил: и про тебя, и про ключи, и про то, что ты верховодишь.
Я скрипнул зубами. Картина складывалась, но одного пазла не хватало.
— Как же они их прихватили? — задумчиво пробормотал я. Пытаясь сложить картину.
— Так это… — Шмыга замялся. — Когда Штыря в комнату втолкнули, он босой был. А один из быков, Рябой этот, в руках штиблеты вертел. Те самые, лаковые. И ржал.
Все встало на свои места.
— Вот же конченый дебил… — выдохнул я.
— Ага, — кивнул Кот. — Мы так и решили: Штырь, видать, упер сапоги-то.
— Понятно, — оборвал я их.
Догадки пацанов били в точку. Жадность и понты. Штырь хотел стать королем в лаковых ботинках, а в итоге привел волка прямо в овчарню.
— Ладно, проехали, — бросил я, ускоряя шаг.
Под ногами чавкала грязь пополам с конским навозом. С Финского залива тянуло пронизывающей сыростью, от которой одежда моментально стала влажной и тяжелой.
Мы шли молча, тенями скользя вдоль облупленных стен. Кот, нервно оглядываясь, поравнялся со мной.
— Слушай, — торопливо зашептал он мне в ухо. — Куда нас черт несет? К реке же свернули. Там дубак сейчас лютый.
— Место есть, — бросил я, не сбавляя шага. — Лодочный сарай. У Валаамского подворья, на Калашниковской.
— У монахов? — Кот поперхнулся. — Ты чего, Пришлый? Там же сторожа с собаками поди…
— Монахи спят. А сарай лишь на зиму, — успокоил я его. — Летом лодки на воде, сарай пустой стоит. Перекантуемся.
В районе хлебных амбаров запах изменился. Угольную гарь и вонь помоек сменил густой, плотный дух зерна, мокрой рогожи и дегтя. Здесь было темнее — фонари горели через два на третий. Один из огольцов, совсем мелкий пацан с огромным узлом на плече, споткнулся о выбоину и чуть не полетел носом в грязь. Сивый даже не остановился — просто подхватил мальца за шкирку, вздернул на ноги и легонько подтолкнул вперед.
— Ноги переставляй, — буркнул он беззлобно.
Невольно я усмехнулся в темноте.
Из тумана вынырнула тощая фигура Упыря.
— Тихо все, на подворье, — прошептал он.
Мы спустились к самой воде. Нева встретила нас ледяным дыханием и плеском черных волн о гнилые сваи. Сарай оказался длинным приземистым строением, наполовину нависающим над рекой. Стены, почерневшие от времени и сырости, казались монолитом. Крыша, крытая толем, тускло блестела от росы. Место было идеальным: глухой угол, скрытый штабелями досок и какими-то бочками, да и стоял он в отдалении.
Мы сгрудились у массивной двери. Ветер здесь гулял вовсю, пробирая до костей. У малышни зубы начали выбивать дробь.
— Глуховский, — гордо шепнул Упырь, тыча пальцем в массивный навесной замок. — Я ж говорил.
Кот скептически прищурился:
— Ага. И дужка в палец толщиной. Ломать замаемся, грохоту будет на всю округу. Если сбивать.
Я молча отстранил их плечом и сунул руку в карман. Пальцы привычно легли на холодную связку. Профили знал уже наизусть. Третий слева. Двухбородочный, с пропилом.
Ключ вошел туго — замок явно давно не смазывали. Чуть нажал, чувствуя сопротивление пружины. Довернул, и дужка отскочила.
— Сезам, откройся, — выдохнул я, снимая тяжелый замок и цепляя его на пробой, чтобы не потерять.
Рванул створку на себя. Петли заскрежетали, но дверь поддалась. Изнутри пахнуло пылью, старыми канатами и смолой.
— Заходим! — скомандовал я, подталкивая замерзшую стаю внутрь. — Быстро, пока не срисовали.
Внутри оказалось сухо, но промозгло. Воздух стоял плотный, густо замешанный на запахах пеньки и речной тины.
«Апартаменты класса люкс», — хмыкнул я про себя.
Сарай был забит хламом: огромные бухты канатов, штабеля запасных весел, бочки с непонятной жижей. Под потолком, словно гигантская паутина, висели старые сети, а в углу стоял рассохшийся ялик.
Парни с облегчением побросали узлы на дощатый настил. Сивый, кряхтя, бережно водрузил на бочку наш закопченный медный чайник. Поставил аккуратно, по центру — с благоговением жреца, устанавливающего идола на алтарь.
— Ну вот и притопали, — буркнул он, отирая пот со лба.
Упырь завозился с огарком свечи, и маленький язычок пламени выхватил из темноты чумазые, усталые лица. В глазах читалась тоска по потерянной, пусть