Бекас и Рыжий вжались в стену, сползая по ней на пол. Их трясло. Бой закончился.
Я посмотрел на свою руку. Кожа на костяшках была сбита, кастет в крови. В груди бухало сердце, разгоняя адреналин, и вытер пот со лба.
— Знаешь что, гнида… — прохрипел я, сдерживая рвущееся из легких дыхание и морщась от боли в порезанной руке. — Условия «развода» меняются.
Я вновь поднял кулак с кастетом. Но второго удара не понадобилось: Кремень лежал с нелепо выгнутыми руками и разбитым лицом и глухо стонал. В его мычании уже не было угрозы.
Адреналин начал отступать, уступая место жгучей боли в левом предплечье. Я с досадой глянул на рукав.
Вот же урод…
Добротное сукно было располосовано от локтя до самого манжета. По краям быстро расползалось темное липкое пятно. Куртку было жалко — в ней еще ходить и ходить, а теперь только на Варю надеяться!
— Тряпку дай, — бросил я, не оборачиваясь в сторону замершего Кота. — И воды плесни, если осталась.
Тот встрепенулся, метнулся к ведру в углу, зачерпнул кружкой, другой рукой выудил из кучи ветоши какой-то более-менее чистый лоскут.
Я, морщась, закатал испорченный рукав.
На вид выглядело паршиво — рука была красной от крови, словно мясник разделывал. Но я только хмыкнул. Глаз сразу отличал опасную рану от ерунды.
Плеснул водой, смывая грязь.
Так и есть. Царапина.
Стекло скользнуло по касательной, срезав лоскут кожи, но не задев ни вены, ни сухожилия. Кровищи много, как с резаного поросенка, а толку — ноль. Заживет, даже шрама не останется.
— Жить будешь? — с опаской спросил Шмыга, глядя на красные потеки.
— Не дождетесь, — буркнул я.
Приложил тряпку к ране. Ловко, помогая себе зубами, затянул узел, туго стягивая края пореза. Ткань тут же окрасилась бурым, но кровь остановилась.
Я одернул прорезанный рукав, стараясь не смотреть на дыру, чтобы лишний раз не злиться.
— Все. Концерт окончен. Теперь к делу, — глянул я на Кремня. — Раз уж у нас тут развод с битьем посуды! Придется тебе, «дорогая», вернуть подарки, — бросил я и, резко нагнувшись, ухватил ворот приютского пиджака — того самого, Жигиного. Рванул на себя. Ткань затрещала. Кремень, ослепленный болью, попытался вцепиться в одежду, дернул обратно, будто это была его собственная кожа.
— Отдай… — прохрипел он, отчего на губах запузырилась кровавая пена. — Мое…
— Твое только говно в штанах, — отрезал я и с силой, уперевшись сапогом ему в бок, сдернул пиджак с плеч.
Кремень обмяк, оставшись в одной засаленной, порванной на локтях рубахе. Я быстро обшарил карманы трофея. Пальцы нащупали мятый ком бумаги и тяжесть металла. На ладонь вывалилось нехитрое состояние: синенькая пятирублевка, зеленоватая трешница, два желтых «кенара» — рубля и горсть серебряной и медной мелочи. Я пересчитал их мгновенно, с привычкой кассира.
Выпрямившись, посмотрел на сжавшуюся у выхода группу предателей. Штырь, Бекас, Рыжий и еще парочка примкнувших к ним.
— Забирай своих сучек, и чтобы духу твоего здесь не было. Нет, так начну резать!
Кремень, шатаясь, кое-как поднялся. Глаза заплывали синяками, он метнул на меня взгляд, полный бессильной злобы. Но рот открыть больше не посмел. Остальные потянулись за ним.
— И вот еще что, — окликнул я, когда они уже потянулись к выходу. — Козырю передайте: ключи у меня. Если они ему так нужны — пусть сам придет.
Предатели, подхватив под руки контуженого вожака, который едва передвигал ноги, поспешили исчезнуть. Топот босых ног и стоптанных башмаков по лестнице затих, сменившись гулким хлопком парадной двери где-то внизу. На чердаке повисла тишина.
Воздух был наэлектризован. Оставшиеся: Сивый, Упырь, Кот, вечно сопливый Шмыга и пяток мелких огольцов лет семи-восьми — смотрели на меня во все глаза. В их взглядах читалась смесь ужаса и растерянности. Они только что увидели крах своего мира: старый вожак втоптан в грязь, новым стал Пришлый.
Они ждали.
Набычась, я медленно обвел всех взглядом. Десяток бойцов. Из них половина — дети. Негусто.
— Слушаем сюда, — сказал я негромко, но так, что эхо метнулось под стропила. — Теперь все по-новому будет. Вольнице конец. С этого момента здесь один закон. Мое слово. Я сказал — вы сделали. Без лишних слов, без соплей.
Сивый, тяжело дыша, подошел и твердо встал у моего правого плеча. Он скрестил свои руки-бревна на груди и насупился, глядя на пацанов, будто живая стена. Его безмолвная поддержка весила больше любых угроз.
— Кто не согласен, — я указал в темный провал двери, — выход там. Валите вслед за Кремнем. Прямо сейчас. Никого не держу. Но если остаетесь — идете со мной до конца. Обратной дороги не будет.
Кот нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. Упырь, прищурившись, перевел взгляд с меня на пиджак Жиги.
Никто не сдвинулся с места.
— Мы с тобой, — наконец тихо, но твердо проговорил Кот. — Ты дело говоришь — заботишься, за своих стоишь.
— Добро, — сказал я, пряча кастет в карман. Чувства отступили, остался только голый расчет. — Тогда не теряем времени. Собирайте манатки. Все ценное: еду, тряпки, инструмент — в узлы. Быстро!
— Куда мы, Пришлый? — робко спросил кто-то из мелюзги. — Ночь же на дворе…
— Козырь знает это место, — бросил я, запихивая отобранный пиджак в мешок. — Кремень сейчас очнется, сообразит, что остался ни с чем, и побежит к нему сдаваться. Будет вымаливать прощение, закладывая нас с потрохами. Через час, а то и раньше, здесь будут его «быки». Нам нужна новая нора. Война началась, бродяги. И мы пока в меньшинстве. Уходим.
Мы скатились по черной лестнице, как тараканы, застигнутые кухаркой на столе — быстро, бесшумно, с единственным желанием: исчезнуть в щелях до того, как ударит тапок. Остановившись у арки, ведущей на улицу, я жестом приказал всем замереть.
— Порядок такой, — прошептал я, оглядывая команду. — Упырь, ты первый. Ты у нас глазастый, тебе и карты в руки. Идешь на полсотни шагов впереди. Видишь городового, дворника или загулявшую компанию — даешь знак и ныряешь в тень. Мы за тобой. Двигай на Валаамское подворье, — закончил я тихо.
Упырь, кутаясь в поношенную куртку, которая висела на нем мешком, серьезно кивнул и растворился в темноте подворотни.
— Мелочь — в середину! Не отставать, под ноги смотреть. Кто захнычет