— Высечь меня и так желающих пол-Петербурга, Владимир Феофилактович. — Кривая усмешка сама собой тронула мои губы. — Так что обойдемся без гранита. Главное, чтобы на каторгу не оформили раньше, чем мы отобьемся.
Короткий кивок в сторону Спицы послужил сигналом к выходу.
— Уходим.
У самой двери пришлось обернуться
— Ключи от приюта приготовьте к завтрашнему утру. И не вешайте нос, учитель. Мы еще повоюем…
Мы вышли на темную лестницу. Дело было сделано. План намечен, кадры расставлены. Осталось самое «простое» — найти стартовый капитал, чтобы запустить эту ржавую машину спасения. И кажется, я уже знал, с кого мы начнем сбор «добровольных пожертвований».
Мы вышли из парадного на холодный, пронизывающий ветер. После душной мансарды воздух казался ледяным, но он отлично прочищал мозги.
Спица семенил рядом, то и дело бросая на меня испуганно-восторженные взгляды. Он все еще не мог совместить в голове того Сеню, с которым они вместе воровали яблоки в саду, и человека, который только что заставил старого учителя плясать под свою дудку.
— Сеня, ты… ты как будто другой стал, — наконец выдавил он. — Я думал, он нас взашей выгонит, как только услышит. А ты с ним… как генерал. Жестко так, но он слушал!
— Жизнь заставит — не так раскорячишься, — буркнул я, поднимая воротник. — Запомни, Спица, на будущее: интеллигенты типа вот этого вот типуса любят силу. Они ее боятся, но тянутся к ней. Особенно если эта сила вежливая, ноги вытирает перед входом, но при этом четко дает понять: если дверь не откроют, она ее вынесет вместе с косяком.
Мы остановились под газовым фонарем. Я повернул Спицу к свету, разглядывая его щеку. Масло подсохло, но ожог все еще выглядел жутко — багровое клеймо рабства на бледной коже.
Ярость, кипевшая во мне, никуда не делась. Просто теперь она перестала быть горячей лавой и превратилась в холодный, отточенный клинок.
— Ну, давай выкладывай, разведчик, — потребовал я. — Мне нужен полный расклад по твоей «каторге». Адрес?
— Невский, 73, — отозвался Спица, морщась от боли. — Дом купца Елисеева, первый этаж. Место проходное, самое то.
— Товар?
— Галантерея. Перчатки лайковые, кружева брабантские, ленты, корсеты, веера… Все заграничное, дорогое. Дамы туда валом валят.
— И сколько твоя Амалия имеет с этого «вала»? — прищурился я. — Хозяева бедствуют или жируют?
— Скажешь тоже — бедствуют! — фыркнул Спица. — Я как-то слышал, она подруге хвасталась… В хороший месяц, в сезон, тысяч пять-шесть выручки делают. Они за последние три года два каменных доходных дома купили, на Васильевском и на Охте. Жируют, Сеня, еще как жируют. Карету свою держат, во как!
Пять тысяч в месяц. Оборот огромный! Выходило, что чистой прибыли там не менее тысячи. Какие-то лавочники, «немец-перец-колбаса»!
Кривая усмешка тронула губы. Люди, ворочающие такими суммами, прижгли ему лицо утюгом за испорченный кусок тряпки ценой в жалкий рубль. Жадность фраера сгубила — это не просто поговорка, а фундаментальный закон вселенной.
Взгляд невольно потянулся в сторону Невского проспекта. Там кипела жизнь, звенели офицерские шпоры и мелодично шелестели крупные купюры.
— Слушай, Спица, — задумчиво произнес я, не отрываясь от созерцания огней. — А витрина у них в лавке какая? Обычные окна или что-то посолиднее?
— Обижаешь, — перебил он, шмыгнув носом. — Там аквариум во всю стену. Огромное стекло, цельное, без всяких переплетов. Я его каждое утро мою и трясусь при этом, как осиновый лист.
— С чего бы такая дрожь?
— Так Амалия Готлибовна строго-настрого наказала: дышать на него через раз. Говорит, стекло это из самой Франции выписывали, по спецзаказу на пароходе везли. Стоит оно, по ее словам, тысячу рублей, не меньше. «Разобьешь, — говорит, — в долговую тюрьму на всю жизнь упеку».
— Тысячу, значит… Из самой Франции… — Эта цифра приятно перекатывалась на языке, оставляя сладковатый привкус.
Пазл наконец сложился. Вот она — ахиллесова пята заносчивых буржуа. Они вложились в престиж. В хрупкий, неоправданно дорогой и блестящий символ успеха, который отделяет их теплый мир роскоши от холодной, грязной булыжной мостовой.
— Знаешь, в чем прелесть Невского, Спица? — тихо спросил я, поворачиваясь к другу. — Там сплошное стекло. Куда ни плюнь.
— Ну? — не понял он, моргая.
— Булыжник на мостовой — вещь бесплатная и общедоступная. — Носок моего сапога лениво поддел валявшийся под ногами камень. — А французская витрина — целую тысячу стоит.
От моей улыбки Спица невольно поежился.
— Вот ты мне скажи, если мы предложим твоей Амалии выбор: платить нам скромный «налог на безопасность», скажем, полтинник в месяц, или заказывать новое стекло из Парижа каждую неделю… Как думаешь, что выберет ее хваленая немецкая расчетливость?
Глаза Спицы округлились до размеров тех самых пуговиц в его лавке. До него наконец начало доходить.
— Сеня… Ты что, хочешь…
— Хочу справедливости, — отрезал я. — И денег. Очень много денег.
От открывшейся перспективы слегка захватило дух. В воображении уже рисовался Невский проспект как бесконечный океан витрин. Булочные, ювелиры, модистки, кондитерские — сотни сияющих, манящих и невероятно хрупких стекол. Если каждый владелец, дрожащий за свой «хрусталь», внесет в нашу кассу взаимопомощи хотя бы по червонцу… Мы не только приют прокормим. Мы этот город купим, перепродадим и снова купим.
Но начинать следовало с малого. С показательной порки. И Амалия Готлибовна идеально подходила на роль жертвенного барана. Тяжелая рука легла на плечо приятеля.
— Слушай боевую задачу. Завтра идешь на работу как ни в чем не бывало. Если спросят про ожог — отвечай: сам дурак, споткнулся, о печку приложился. Ничего не знай, ничего не ведай. Ты — ветошь. Понял?
— Понял, Сеня. А дальше-то что?
— А дальше… скоро твоей хозяйке придет «письмо счастья». А потом, если она не поймет изящного намека, раздастся звон. Очень громкий и очень дорогой звон французского хрусталя! — закончил я, дружески хлопнув Спицу по плечу. — А теперь по ожогу, — глянул я на него. — Найди подорожник, разотри в кашицу. И на место ожога. Да аккуратно завяжи чем. Завтра картошки раздобуду, говорят, помогает, или мази какой. Все, бывай. Мне еще «флот» к бою готовить надо.
Спица кивнул и, натянув воротник до самых ушей, поспешил. Развернувшись, я зашагал в сторону Невы. Требовалось найти подходящий снаряд. Хотя нет, для первого акта обычный булыжник — это