— Спуталась с босяком… Пропадешь ты с ним, Варька.
Вот сучка. Сама-то она, зуб даю, с каким-нибудь мазуриком гуляет, а тут вдруг возникать начала. Да и вообще, интересная логика: сидеть на пороховой бочке рядом с конченым ублюдком — это благочестие, а уйти под защиту того, кто решает вопросы — это, видите ли, пропасть.
Впрочем, понятно, чего они бухтят: уйдет Варя, и расходы на комнату на двоих делить придется.
На Гончарной ветер сразу бесцеремонно вцепился в подол ее платья. Она то и дело оглядывалась на окна, будто ждала выстрела в спину.
— Сеня, мне стыдно… — вдруг заныла она. — Это же приют… Казенный дом. Я квартиру снимала, сама себе хозяйка была… А теперь опять…
Пришлось резко остановиться и развернуть ее к себе.
— Падение, Варя, — это когда ты под майорским сынком лежишь и в подушку воешь, чтоб он тебе квартплату простил. А это рост.
— Какой же это рост? — всхлипнула она.
— Вертикальный. Ты не в богадельню идешь, а к новой артели. И будешь там не приживалкой, а главной. Чувствуешь разницу? Лучше быть королевой на помойке и превратить ее в дворец, чем ковриком, о который каждый пьяный… сапог, гм, вытирает.
Варя замолчала, переваривая. Аргумент про коврик попал в цель. Она вытерла слезы и поправила платок.
— Идем, — буркнула она. — Показывай свои хоромы. Посмотрю пока, а там…
— Ну вот, другое дело! А то заладила: маршанд-де-мод, маршан-де мод… Скажешь тоже!
Двор приюта встретил тишиной, какая бывает только на кладбище за пять минут до полуночи. Ветер гонял мусор и обрывки газет, уныло скрипели ржавые петли ворот. «Титаник» уже налетел на айсберг, капитан сбежал на первой шлюпке, а пассажиры третьего класса еще не осознали, почему перестала играть музыка.
Едва ноги коснулись крыльца, дверь распахнулась с грохотом пушечного выстрела. На пороге возник Ипатыч, сжимая в руках свой скипетр власти — отполированную мозолистыми руками палку. Вид у него был совершенно безумный: глаза на выкате, усы топорщились.
— Куда прешь⁈ — рыкнул он, перегораживая путь своим дрыном. — Сбег, так вали где был. Обратно не принимаем! Щас за городовым побегу!
Варя испуганно пискнула и спряталась за мою спину. Ну а я, глядя в шальные глаза Ипатыча, лишь тяжко вздохнул. Все что тут можно сделать — это констатировать синдром вахтера в терминальной стадии.
— Беги, Ипатыч, — спокойно произнес я. — Бег, знаешь ли, полезен для сердца. Только пока ты будешь, высунув язык, туда-сюда носиться, здесь власть поменяется. Вернешься — и привет: твой теплый угол при кухне уже занят. А на улице, заметь, прохладно, да и дождик, бывает, покрапывает.
Ипатыч задохнулся от возмущения, набирая воздух для новой тирады, но тут за его спиной материализовался Владимир Феофилактович.
— Оставь их, Ипатыч, — устало бросил воспитатель. — Это ко мне. По делу.
— Дак, Владимир Феофилактыч, дорогой! Он же ворюга, мазурик, клейма негде ставить! — взвился в праведном гневе дядька, буквально заходясь от возмущения.
Воспитатель поморщился, как от зубной боли.
— Ах, оставь это, пожалуйста! После фортеля наших попечителей обвинять бедного мальчика в воровстве — это… смешно. Иди уже прочь!
Сторож моментально сдулся, превратившись из грозного цербера в побитую дворнягу. Буркнув что-то под нос, он шаркающей походкой убрался в глубь коридора.
Внутри в нос немедленно ударил густой дух казенного дома. Если бы депрессию можно было разлить по флаконам, она пахла бы именно так.
В коридоре мужского отделения бесцельно слонялись воспитанники, кто не на работах. Уроков тоже не было, как и надзора. Кто-то сидел на полу, кто-то тупо смотрел в стену. Взгляд выхватил Вьюна: певчий сидел на подоконнике и с тоской чистил сапог рукавом. Рядом Мямля ковырял пальцем дырку в штукатурке.
«Стадо без пастуха, — пронеслась при виде их потерянных лиц мысль. — Если эту биомассу сейчас не запрячь в работу, они от скуки начнут или стекла бить, или друг друга».
Владимир Феофилактович повел нас на второй этаж, в женское отделение и мезонин. Варя шла, брезгливо поджав губы и приподнимая подол платья. Вся ее поза кричала о глубоком разочаровании — без пяти минут «маршанд-де-мод» явно не ожидала оказаться в богадельне.
На лестничной площадке едва не произошло столкновение с Дашей. Девочка тащила ведро с водой, сгибаясь. Увидев меня, замерла, и ведро ударилось о пол.
— Сеня… — выдохнула она, заливаясь густым румянцем.
Варя остановилась, окинув Дашу оценивающим взглядом.
— Тощая какая… — шепнула она, поморщившись. — На такую корсет не посадишь, одни мослы торчат. Но пальцы длинные, тонкие. Для кропотливой работы сгодятся!
На это я только хмыкнул. Сразу виден будущий начальник отдела кадров: человека не видит, только функцию.
— Здравствуй, Даша, — кивнул я, проходя мимо.
В мезонине воспитатель отпер массивным ключом дверь бывшей комнаты экономки. Варя шагнула внутрь с видом королевы, входящей в тюремную камеру. Но уже через секунду маска брезгливости дала трещину. Комната была светлой, окно выходило в сад, в углу белела кафелем печь-голландка. Чистота и отсутствие запаха перегара сделали свое дело. После угла в полуподвальной комнате, прямо скажем, рай небесный!
Наблюдая, как Варя сияющими глазами осматривает каждый закуток, проводит рукой по теплому боку печи, как расслабляются ее плечи, я понял, что крепость, кажется, пала.
— Ну что, мадам Помпадур? — не удержался я от шпильки. — Подходят вам эти казематы? Или прикажете карету обратно подавать, к пьяному Сержу?
Варя сурово зыркнула в ответ и деловито поставила узелок на комод.
— Жить можно. Но занавески я сменю. Эти — тоска смертная.
В душе я подивился женской способности ремонтировать то, что не сломалось.
Оставив ее обживаться, я вытащил воспитателя обратно в коридор. Шутки кончились.
— Хорошо у вас тут, Владимир Феофилактович. Тихо. Что в кладовой?
Тот замялся.
— Надо позвать Ипатыча. Он заведовал всем этим последнее время!
— Ну, значит, зовите!
Вскоре дядька снова предстал передо мной. Услышав вопрос, старик замялся, теребя пуговицу халата.
— Правду говори. Сколько осталось?
Тот поник.
— Муки — мешка полтора. Это дня на три, если хлеб печь с припеком. Круп — на самом дне ларя. Два дня. Масла нет ни капли. Дров — на одну топку.
Повисла капец насколько красноречивая тишина. Через открытую дверь дортуара я видел девочек. Они не играли и не шумели, а просто сидели, бледные, в казенных платьях.