— Понятно, — процедил я сквозь зубы. Впрягаться надо уже сейчас.
— Созовите-ка их всех. Буду речь толкать!
— Всенепременно! — тут же засуетился Владимир Феофилактович. — Анна Петровна! Соберите воспитанниц!
Воспитательница женского отделения, невысокая дама с плотно сжатыми бескровными губами, тут же взялась за дело, а я шагнул на середину залы. Владимир Феофилактович мялся у двери, теребил обшлага сюртука и явно не знал, с какой ноты начать эту симфонию выживания. Пришлось брать дирижерскую палочку в свои руки.
— Ну что, дамы! — гаркнул я так, что бледная девочка в первом ряду икнула. — Аттракцион неслыханной щедрости закончился.
Глава 15
Глава 15
— Повара сбежали, каша сама в рот не прыгнет.
Тишина.
На меня уставились десятки глаз. В них читалось не только голодное ожидание, но и откровенная оторопь. Еще бы! Только вчера я был для них просто Сенькой, одним из многих, таким же бесправным сиротой, которого мог выпороть любой дядька. А сегодня стою посреди зала, раздаю приказы, и — что самое удивительное для них — взрослый воспитатель Владимир Феофилактович молча маячит у меня за спиной. В их иерархии мира произошел сбой, и я стал его эпицентром.
— Расклад такой, — продолжил я, жестко рубя воздух ладонью. — Кто хочет сегодня обедать — делает шаг вперед. Кто хочет ждать у моря погоды и питаться святым духом — сидит дальше. Кто смел — тот и съел. Не потопаешь — не полопаешь. Нужны работницы на кухню. Готовить на всех!
Секунда замешательства. Девочки переглядывались, шептались.
От стены отделилась тонкая фигурка. Даша. Она шагнула вперед, глядя исподлобья, но твердо.
И тут сердце кольнуло. Это было странное, тонкое и щемящее чувство, возникшее где-то под ребрами. Словно далекое эхо чужой памяти. Как я, точнее Сенька, тайком таскал ей леденцы и краснел, встречаясь взглядом на прогулке или по дороге в церковь.
Он был к ней неравнодушен.
Тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшее наваждение. Сантименты сейчас — непозволительная роскошь.
— Я готова, — тихо сказала Даша. — И умею готовить. Мама учила… до того как…
— Хорошо, — кивнул я, стараясь говорить по-деловому, но голос предательски смягчился.
— Будешь главной на кухне, хозяйкой. Бери себе в помощницы трех девчонок покрепче, с кем сговоришься. Остальные — на мытье котлов и уборку столовой. И чтоб блестело, как у кота… когти.
Мы прошли на кухню. Здесь царило запустение. Холодная плита, немытые, загаженные кастрюли, пустые полки, гулкое эхо.
Я сунул руку в карман и выложил на грязный стол четыре рубля мелочью и бумажками. Даша смотрела на деньги как загипнотизированная. Для нее, привыкшей, что финансами распоряжаются только взрослые, это было еще одним доказательством того, что я в праве говорить и отдавать приказы.
— Вот бюджет, — сказал я, стараясь не смотреть на деньги слишком тоскливо. — Бери помощниц и идите на рынок. Из парней кого прихвати, чтобы таскали и вас не обижали.
— Что покупать, Сеня? — Она смотрела мне в рот, ловя каждое слово.
— Мяса не бери — дорого, не потянем. Бери костей на навар — они копейки стоят, а бульон будет жирный. Капусты самой дешевой, хоть свежей, хоть квашеной. Пшена или перловки. Сала кусок, самого бросового, для сытности. И хлеба черного, вчерашнего — он дешевле, а в щах размякнет. Потянешь?
— Сделаю, — кивнула Даша, сгребая деньги в кулачок. — Будут щи. Обещаю.
— Вперед! — И покосился на Анну Павловну. — Я надеюсь, вы присмотрите за воспитанницами на кухне?
— Непременно… сударь! — кивнула она, с сомнением смотря в ответ.
— Прекрасно. Владимир Феофилактович, пойдемте вниз. Теперь нам нужна мужская сила.
На первом этаже, в мужском отделении, в коридоре я отловил Вьюна и Мямлю.
— Ты, Шаляпин, — ткнул я пальцем в певчего, — и ты, дружок. Берите еще троих лосей поздоровее. Ипатыч покажет, где ведра. Воды натаскать полную бочку. Потом плиту разжечь.
— А топить чем? — резонно спросил Вьюн, оглядываясь на воспитателя, словно ища у него защиты от моего самоуправства. — Дровяник пустой.
— А голова тебе на что? — рыкнул я. — Во дворе забор старый видел? Гнилой, покосился. Вот его и в топку. В сарае рухлядь всякая. Чтобы через час бочка была полная и дрова заготовлены. Девчонки с рынка придут — растопите. И это… Девочек на кухне не обижать. Узнаю — отмудохаю так, что Жига вам добрым зайчиком покажется. Кстати, а где он?
— Силантий теперь живет при мастерской Глухова! — пояснил Владимир Феофилактович, поморщившись, услышав мой «французский».
— Ну и хрен с ним. Ну, чего стоим? Метнулись живо!
Парни, видя, что воспитатель рядом молчит, мнется и не возражает, сорвались с места.
Пока кухня запускалась, я, махнув рукой семенящему следом Владимиру Феофилактовичу, зашел в административный зал.
Здесь пахло пылью и старыми чернилами.
— Сеня, вы что ищете? — робко спросил воспитатель, видя, как я по-хозяйски выдвигаю ящики стола.
— Инструменты, — буркнул я.
Нашел. Пачка плотной, желтоватой казенной бумаги с водяными знаками. Отлично, выглядит солидно. Несколько стальных перьев. Пузырек с чернилами — почти полный.
Без особых разговоров я сгреб трофеи.
— Сеня, зачем вам казенная бумага? Это же для отчетов…
— Отчеты кончились, учитель, — усмехнулся я, пряча добычу за пазуху. — Теперь начинается эпистолярный жанр. Будем писать «письма счастья».
— Кому?
— Спонсорам, на добровольно-принудительных началах. Привлекать инвестиции. Ладно. Мне пора. Дайте еще ключи, чтобы я… Впрочем, не надо, — оборвал я себя, вспомнив, что легко могу и с черного хода зайти.
— Арсений, постойте. Мне нужно с вами поговорить.
Я обернулся. Воспитатель теребил пуговицу на сюртуке, глядя мне в переносицу.
— Я понимаю, положение наше отчаянное, и, как говорится, голод не тетка. Но прошу вас… умоляю. Не привлекайте воспитанников, и особенно девочек, к делам… сомнительного свойства. К тому, что может повредить их нравственности. И, ради бога, следите за языком. Эти ваши словечки… Это язык каторги и подворотен. Умоляю, не тащите эту грязь в их души.
Смотрел я на него и мысленно криво ухмылялся. Вот же моралист выискался!
— Нравственность, говорите? — тихо переспросил я, шагнув к нему обратно. — Владимир Феофилактович, вы их что, в оранжерее растите? Под стеклом?
— Но они